Не знаю, почему во мне родился этот вопль, затерявшийся среди оглушительного грохота, но я продолжал истошно вопить до тех пор, пока и мой голос не предал меня, сменившись жалким сипом. Силы разом покинули тело, и я безвольно повис на автоматном ремне, болтаясь в ледяных струях подобно какой-то ничтожной щепке. Если бы я сохранил хоть каплю энергии, то несомненно сам отцепил бы эту последнюю нить, которая удерживала от окончательного беспамятства, способного потушить адское пламя в моей несчастной башке.
Спустя бесконечность пребывания в рёве ледяной реки я мало-помалу взял себя в руки и занялся спасением собственной задницы. Здравый смысл ехидно подсказывал: этим следовало заняться намного раньше. По крайней мере тогда, когда тело ещё не закоченело до состояния снеговика, карабкающегося по скользкому канату. Нетрудно догадаться, насколько малопродуктивным может быть подобное занятие. Но я не думал об этом. Сознание словно отключилось, пока я скользил по мокрым булыжникам, ломая изрядно отросшие ногти и срывая клочья потерявшей чувствительность кожи. В голове билась единственная мысль: «Боже, за что мне это всё?!» Ни о чём другом я не мог думать.
Как я оказался на сухой площадке, нависавшей над стеной, изрытой водяными дырами, не помню. Этот путь начисто выпал из памяти, словно я проделал его вдребезги пьяным. Подложив под голову что-то невероятно мягкое, я лежал, смотрел в потолок и наслаждался блаженным покоем. Неужели люди могут ещё чего-то хотеть от жизни? Ерунда! Счастье – это лежать в сухом тёплом месте, где нет холодной воды, стремящейся смыть тебя в пропасть. Кажется, я плакал. То ли от удовольствия, то ли от боли, то ли оплакивал погибшую Воблу – не знаю, но щёки были мокрыми. Впрочем, я был мокр с ног до головы. Все слёзы мира, исторгаемые этим водопадом, промочили меня насквозь.
Постепенно чувствительность возвратилась, и вместе с ней пришёл жуткий озноб, скрутивший меня так, словно я получил разряд электрического тока. Я перевернулся на бок, свернувшись калачиком. Тотчас же выяснилось: мягкий предмет, на котором я лежал, – это всё тот же злосчастный автомат, спасший не так давно мою шкуру.
Дрожь продолжалась долго. Очень долго. Надо было снять мокрую одежду и дать ей высохнуть, но я не мог развернуться и сдёрнуть этот влажный саван, продолжая кутаться в него. Поскуливая и постанывая, я лежал на камнях, разглядывая сморщенный мешок (твою мать, оказывается, я и его с собой притащил!) до тех пор, пока не согрелся. Стоило телу ощутить возвращение тепла, и я сразу отключился.
В этот раз призраки не являлись, пришло чёрное беспамятство, будто меня накрыли непроницаемым покрывалом. Это было пространство, лишённое всяческих признаков времени, и я потерялся в нём без остатка, растеряв свою личность, надобность в которой отпала начисто.
Очнулся я через неизвестный промежуток времени, естественно, в том же самом тёплом месте, озарённом зеленоватым светом. Одежда оказалась абсолютно сухой, абсолютно чистой и абсолютно мятой. То же самое я мог сказать и про себя. Как ни странно, но продолжительное купание в ледяном джакузи не принесло мне никакого ощутимого вреда, поэтому чувствовал я себя вполне сносно, за исключением проблемы с желудком. Жрать хотелось аж до тошноты. В слабой надежде, что спасённый мной рюкзак окажется принадлежащим Вобле, я полез в него и обнаружил в нём всё те же дико полезные и столь же дико несъедобные вещи. На крушение надежд живот отреагировал протяжным тоскливым бурчанием, напоминающим стон. Я опять оказался один и без еды.
Делать было нечего. Я ещё раз изучил содержимое мешка, уныло размышляя, не являются ли цилиндры с кольцами термосами особо хитрой конструкции. Впрочем, дёрнуть за колечко я так и не решился. Забросив рюкзак за плечо, я подхватил автомат, покрытый тонким слоем красноватой пыли, и выступил в поход. Грохот проклятого водопада, пожравшего Воблу, мало-помалу оставался позади. Впереди же лежал длинный и извилистый, как и все предыдущие, тускло озарённый зеленоватым светом тоннель. Сапоги, похрустывая, по щиколотку уходили в мелкий гравий, усыпавший пол, а на стенах посверкивали изумрудные кристаллы, в которых отражалась моя перевёрнутая искажённая фигура. Тысячи сгорб ленных под своей ношей, страдающих от голода путешественников, перебирая вздёрнутыми к потолку ногами, брели вперёд.
В башке лениво перемещались всевозможные левые мысли, не имеющие ни малейшей связи с окружающей действительностью. Я размышлял над тем, как поступлю со своими баксами, когда вернусь домой, и отдадут ли мне оставшийся гонорар, конечно, если ещё будет кому его отдавать. И ещё вопрос: как потратить тысячу вечнозелёных втайне от жены? Отправить её в какое-нибудь турне, а самому уйти в загул? Жалко, получив такую некислую для меня сумму, спустить её на баб и кабаки. Ещё и до цугундера доведут… Дурное дело, конечно, нехитрое.
