Въ одно прекрасное утро графиня Елена Александровна поѣхала въ главное управленіе Краснаго Креста, просидѣла тамъ болѣе часу, вернулась оттуда прямо домой, велѣла никого не принимать и засѣла за большое "объяснительное" письмо въ графу Шегедину. Въ письмѣ этомъ она сообщила ему, что у нея "сердце нестерпимо сжимается при мысли о томъ, какое впечатлѣніе произведутъ на него ея строки", но что есть въ жизни обстоятельства, "des circonstances impérieuses pins fortes que la volonté humaine", предъ которыми человѣкъ долженъ поневолѣ смириться, и что подъ гнетъ такихъ обстоятельствъ попала она вслѣдъ за возвращеніемъ въ отечество. "Нравственная обязанность, падающая на нее, какъ на лицо, владѣющее значительнымъ состояніемъ, въ ту трудную годину, которую переживаетъ нынѣ Россія, столько же, сколько и желаніе, заявленное ей въ высшихъ сферахъ (dans les hantes sphères de notre Cour), поставили ее въ необходимость, пожертвовавъ крупную сумму на раненыхъ, принять еще лично въ завѣдываніе одинъ изъ госпиталей, устраиваемыхъ Краснымъ Крестомъ въ различныхъ мѣстностяхъ на театрѣ войны за Дунаемъ (какой именно, она не говорила), и она немедленно должна туда ѣхать". Она "умоляла" его не сѣтовать на нее за то, что называла она "печальнымъ, но священнымъ долгомъ", и отложить "ихъ лучезарныя мечты (leurs rêves radieux)" до лучшаго будущаго… Нелицемѣрная слеза, дѣйствительно выпавшая при этомъ изъ глазъ нашей графини и размазавшаяся большимъ кляксомъ по ея свѣженачертанному лиловыми чернилами писанію, должна была, по ея мнѣнію, убѣдить его самымъ неотразимымъ образомъ въ несомнѣнной искренности тѣхъ "sentiments douleureux et amers" и жалобъ на "sort fatal", на роковую судьбу, отдаляющую моментъ ихъ свиданія "на неопредѣленное время", которыми заканчивалось ея посланіе.
Но, получивъ его, венгерскій "тигръ" заскрежеталъ отъ ярости. Эта "бѣлоснѣжная" женщина съ ея русскими милліонами его покидала, бѣжала отъ него, бѣжала очевидно нарочно въ районъ мѣстности, занимаемой русскою арміей, куда его не пустятъ, гдѣ ей нечего опасаться его преслѣдованія… Но, можетъ быть, еще не поздно, онъ еще застанетъ ее въ Петербургѣ, свидится съ нею… А свидится — побѣда останется за нимъ: онъ знаетъ власть свою надъ нею, онъ возьметъ свое, "хотя бы сто тысячъ московскихъ чертей, кумушекъ и соперниковъ стояли между ею и имъ"… И въ тотъ же день вечеромъ графъ Шегединъ, угрюмо уткнувшись въ уголъ вагона Вѣнско-Варшавской дороги, катилъ, новый Язонъ, добывать ускользнувшее изъ рукъ его золотое руно къ ледянымъ берегамъ Финскаго залива.
Но онъ уже не засталъ тамъ графини, и Lizzy Ваханская, съ которою онъ ранѣе встрѣчался за границей и въ которой, зная о ея дружбѣ съ той, поѣхалъ тотчасъ же по пріѣздѣ, къ немалому ея восхищенію, злорадно объявила ему, что она не далѣе какъ вчера получила телеграмму отъ этой "pauvre Elly", которая въ настоящую минуту находится въ Никополѣ, "ужасной, нездоровой трущобѣ, гдѣ она рискуетъ потерять бѣлизну своей кожи, son plus beau titre à l'adoration des hommes", домолвила она со своимъ ехидно-добродушнымъ остроуміемъ.
Шегединъ тѣмъ не менѣе еще не потерялъ надежды. "Женскій капризъ, славянская безтолковость, жалкая боязнь глупыхъ толковъ", объяснялъ онъ себѣ тѣмъ или другимъ мотивомъ нежданное бѣгство своей жертвы; — "но ей тамъ скоро надоѣстъ, онъ легко убѣдитъ ее вернуться". И между тѣмъ какъ общество "кокодетокъ" à qui mieux mieux расточало предъ нимъ свои соблазны, — онъ попалъ въ моду съ перваго же появленія своего въ гостиной Lizzy; онъ собиралъ всякими тонкими путями точныя свѣдѣнія о состояніи, о прошломъ, о "спеціальномъ" положеніи графини Драхенбергъ въ свѣтѣ, объ отношеніяхъ ея къ мужу, — и тѣмъ сильнѣе росло въ немъ рѣшеніе овладѣть ею, во что бы ни стало, чѣмъ яснѣе становилось для него, что ни "Дворъ" (онъ почему-то воображалъ себѣ сначала, что Дворъ можетъ стать между ею и имъ, ни мужъ, ни иныя "внѣшнія условія" не послужатъ помѣхой его желанію, если только она останется вѣрна своимъ обѣтамъ…
