Графиня Елена Александровна по матери была племянница нѣкоей, весьма свѣтской, много принимавшей и любимой въ Петербургѣ старушки, графини Лахницкой, рожденной Буйносовой (мужъ ея, давно умершій генералъ-адьютантъ, былъ родной братъ Гедвиги Казиміровны). У нея познакомилась она въ одно прекрасное утро съ прибывшею изъ Москвы, незнакомою ей до тѣхъ поръ племянницей этой тетки, дочерью ея роднаго брата, Антониною — "Tony" — Буйносовой, которую старушка выписала въ себѣ на житье, такъ какъ, говорила она, вздыхая, на ушко графинѣ Драхенбергъ, "братъ мой совсѣмъ разорился, бѣдной дѣвочкѣ ѣсть нечего дома". Узнавъ объ этомъ, Елена Александровна по свойственной ей восторженности и мягкости сердца сочла нужнымъ оказать дѣвушкѣ самый горячій пріемъ, стала съ перваго же раза называть ее "ma cousine" и "ты", хотя въ сущности ровно никакого родства между ними не было, приглашала постоянно къ себѣ, вывозила на балы, на которыхъ старуха-тетка перестала уже бывать. Дѣйствительные двоюродные братья "Тони", сыновья графини Лахницкой, оба женатые и занимавшіе уже видныя положенія. были гораздо менѣе сочувственно расположены къ своей бѣдной родственницѣ. Они — да и вообще таково было впечатленіе, произведенное юною Москвичкой въ петербургскомъ high life, — находили, что при ея "незавидномъ матеріальномъ положеніи" она должна была бы чрезвычайною скромностью "se faire, pour ainsi dire, excuser sa trop éclatante beauté", а она, напротивъ, "смотритъ и говоритъ такъ величаво, будто увѣрена, что весь міръ долженъ быть у ногъ ея". На это графиня Драхенбергъ пламенно возражала, что "Тони тысячу разъ права; что въ другія, лучшія времена, когда у людей было больше поэзіи въ сердцѣ, весь міръ дѣйствительно лежалъ бы у ногъ такой красавицы", и старалась доказать это всѣмъ молодымъ людямъ, "Jeunes gens à prendre" своего круга, которымъ безпрестанно ставила на видъ, какъ "они глупы", не предлагая руки своей и сердца ея "splendide cousine", какъ выражалась она. "Jeunes gens à prendre" отвѣчали ей на это, смѣясь, что кузина ея безъ сомнѣнія хороша на диво, но что она ужь "слишкомъ умная и ученая"… У графини за этимъ опускались руки: ей было хорошо извѣстно, какимъ пугаломъ представляются "умъ" и "ученость", да еще у женщины, Боже мой! въ золотой средѣ петербургскаго Яхтъ-клуба… Такъ прошла цѣлая зима, а въ концѣ ея умерла почти внезапно старушка Лахницкая. За этою смертью Тоня Буйносова оставалась въ Петербургѣ безъ крова, такъ какъ ни одинъ изъ ея двоюродныхъ братьевъ не предложилъ ей поселиться у него въ домѣ. Предложила Елена Александровна. Но дѣвушка не согласилась принять "положеніе приживалки" у этой миѳической родственницы; "а другаго, какъ ни верти", откровенно сказала она ей, "мы съ тобою для меня не выкроимъ".
— Да, ты такая, задумчиво замѣтила на это графиня: — для тебя все или ничего.
— А пока придетъ, промолвила Тоня, кривя свои побѣлѣвшія отъ внутренней кипѣни губы, — отправляюсь въ Москву на черстный хлѣбъ моего маркиза-папаши.
— И неужели не вернешься болѣе въ Петербургъ?
Красавица глянула прямо въ лицо спрашивавшей:
— Вернусь, когда буду хоть на половину такъ же богата, какъ ты.
Она, дѣйствительно, уѣхала на другой день, и графиня съ тѣхъ поръ совершенно, какъ говорится, потеряла ее изъ виду. Другъ другу онѣ не писали… Такъ прошли цѣлые четыре года.
И вотъ однимъ сіяющимъ іюньскимъ днемъ, совершая свою обычную утреннюю прогулку, въ обществѣ попавшихся ей по дорогѣ Троекуровыхъ, отца и дочери, и недавно представленнаго ей Италіянца, маркиза Каподимонте, увидѣла она шедшую по аллеѣ навстрѣчу имъ стройную, очевидно новопріѣзжую въ Люцернъ, даму въ восхитительномъ туалетѣ, въ которомъ опытный глазъ свѣтской женщины тотчасъ же призналъ произведеніе великаго Ворта. "Изъ Парижа, и непремѣнно Русская"! сказала она себѣ, взглянула пристальнѣе…
— Tony! вскрикнула она въ изумленіи.
— Я! отвѣтила та, спокойно улыбаясь и подходя въ ней.
Графиня радостно схватила ее за обѣ руки, прижалась губами къ ея щекѣ.
— Ты здѣсь… давно-ли?… Замужемъ… за кѣмъ? вырывались у нея торопливо одинъ за другимъ вопросы.
— Замужемъ, да! коротко отвѣтила дама. И, оборачиваясь въ Троекурову, который, приподнявъ учтиво шляпу, отходилъ отъ нихъ съ дочерью подъ руку:- Le général ne me reconnaît pas, il paraît? проговорила она вѣско.
Онъ чуть-чуть сдвинулъ брови, но все такъ же учтиво приподнялъ шляпу еще разъ:
— Узнаю теперь: госпожа Сусальцева, если не ошибаюсь? отвѣтилъ онъ на томъ же французскомъ языкѣ.
"Су-саль-цева, quel nom' cocasse!" пронеслось въ головѣ графини, между тѣмъ какъ молоденькая дочь Троекурова не то тревожно, не то съ какимъ-то жаднымъ любопытствомъ — показалось Еленѣ Александровнѣ,- вскидывала на "Тоню" свои лучистые глаза.
— Папа, тебѣ пора въ ванну! какъ бы вспомнила она чрезъ мигъ, увлекая отца впередъ по аллеѣ.
Молодыя женщины остались однѣ.
— Ну, разсказывай скорѣе про себя, разсказывай все, все! торопливо заговорила графиня Драхенбергъ, подхватывая "кузину" подъ руку и усаживая ее рядомъ съ собою на ближайшей скамейкѣ.
