Дѣло шло о рѣшеніи, куда ѣхать всею компаніей изъ Люцерна, гдѣ всѣмъ начинало становиться скучно. Сусальцевы уже второй годъ проводили за границей, переѣзжая изъ Парижа въ Швейцарію, или на какія-нибудь германскія воды, и обратно. Дѣла давно звали мужа въ Россію, но онъ все медлилъ отъѣздомъ: очень ужь хорошо жилось ему, очень ужь "лестны" были для него успѣхи жены на "чужой сторонѣ". А успѣхи ея были несомнѣнны. Въ томъ пестромъ, легко доступномъ Вавилонѣ всевозможныхъ "племенъ, нарѣчій, состояній", что именуется парижскимъ свѣтомъ, гдѣ плебейскіе звуки ея фамиліи "Sousalzef", возглашаемые huissier въ ceребряной цѣпи на порогѣ блестящей залы, не шокировали ничьего иноземнаго уха, а красота, роскошные туалеты и широкое русское хлѣбосольство ея мужа приманивали въ ея домъ на обѣды и вечера цѣлыя тучи поклонниковъ, льстецовъ и прихлебателей, — она съ перваго появленія своего попала въ звѣзды первой величины. Безъ нея не обходились ни одинъ праздникъ, ни одна "première" (первое представленіе) въ театрѣ; Etincelle [25] въ Figaro чуть не каждую недѣлю распространялась въ детальномъ изложеніи о необыкновенныхъ кружевахъ, тканяхъ, шляпкахъ и уборахъ, "marqués au coin du goût le plus pur et le plus distingué", въ которыхъ "tout Paris" могъ ее видѣть на такомъ-то раутѣ, балѣ или пріемѣ новаго члена въ Académie franèaise; всѣ иностранныя sommités и высочества изъ Almanach de Gotha, попадающія въ постоянно движущійся калейдоскопъ "великаго града (la grande ville)", спѣшили представляться ей и расточали ей то, что Пушкинъ, говоря о Вольтерѣ [26], называлъ "земныхъ боговъ напиткомъ"… Но все это не удовлетворяло ее лично. Въ натурѣ ея было презирать то, что легко ей доставалось. Она презирала этотъ окружавшій ее сбродъ нажившихся вчера богачей изо всѣхъ странъ вселенной, аристократическихъ именъ, носимыхъ людьми съ лакейскою наружностью, лавочниковъ, состоящихъ въ званіи республиканскихъ министровъ, весь этотъ міръ цинической рекламы, всепоглощающей корысти и пустозвонства безъ конца… Роскошь, въ которой купалась она, (они прожили тысячъ триста съ половиной за это время,) пріѣдалась ей; ей хотѣлось чего-то другаго, власти, вліянія, значенія. Положеніе, пріобрѣтенное ею, представлялось ей чѣмъ-то "не настоящимъ", самозваннымъ, ему недоставало санкціи Петербурга. Ее влекло туда, въ этотъ угрюмый, "скучный Петербургъ", знакомый по одному лишь сезону, проведенному ею тамъ, и не оставившій въ ней особенно отрадныхъ воспоминаній, но въ которомъ, говорила себѣ она, "есть по крайней мѣрѣ une vraie vraie, общество, къ которому принадлежитъ она по рожденію, и роль въ которомъ, казалось ей почему-то, можетъ дѣйствительно польстить самолюбію женщины…" Такъ или иначе, она чувствовала какой-то внутренній зудъ "попробовать Петербурга". И чѣмъ труднѣе, сознавала она, было для нея теперь быть снова признанною (réacceptée) тамъ "своею" при томъ имени, которое она носитъ, при томъ мужѣ, "котораго она дала себѣ", тѣмъ сильнѣе сказывалась въ ней жажда борьбы и чаяніе побѣды. Она исподоволь готовила въ ней свои подходы, улавливала въ свои тенета всѣхъ петербургскихъ перелетныхъ птицъ изъ крупныхъ, завязывая нити "дружескихъ" отношеній съ ними, для чего laisser-aller парижской жизни представляло ей полное удобство… Игру свою вела она съ чрезвычайнымъ искусствомъ. Лукаво холодный задоръ ея кокетства производилъ на тѣхъ рѣдкихъ избранныхъ, для которыхъ почитала она нужнымъ прибѣгать въ нему, неотразимое обаяніе, между тѣмъ какъ безупречная tenue ея въ свѣтѣ, та самая величавость ея пріемовъ, въ которой обвиняли ее въ петербургскихъ гостиныхъ, когда она была дѣвушкой, и которую теперь находили совершенно умѣстною въ ея положеніи замужней, красивой и "независимой" (то-есть богатой) женщины, вызывала одобреніе со стороны самыхъ collets montés изъ ея соотечественницъ. "C'est une femme très bien!" возглашали онѣ хоромъ, многодумно кивая челами. Сама княгиня Андомская, которая, по мнѣнію графини Драхенбергъ, "не дозволила бы въ Петербургѣ госпожѣ Сусальцевой перейти за порогъ ея гостиной", — княгиня Андомская, отъ преизбытка важности не произносившая уже болѣе буквы а, замѣнивъ ее буквою е, какъ требующею болѣе умѣреннаго раскрытія челюстей, встрѣтившись съ нею, съ тою же madame Sousaltzef у англійскаго посла въ Парижѣ, протянула ей три пальца и, изобразивъ на своемъ couperosé лицѣ нѣчто въ родѣ намѣренія улыбки, произнесла почти слышно: Il у é longtemps que vous hébitez Péris?… Да, разсуждала Tony, у нея уже теперь успѣлъ образоваться — "а далѣе еще болѣе будетъ" — достаточно обширный кругъ отношеній въ петербургскомъ grand monde, что-бъ имѣть ей право надѣяться, что, когда она переѣдетъ туда, всѣ успѣютъ уже пріобыкнуть къ ея "невозможной фамиліи"… Останется все-таки мужъ, конечно… Но вѣдь это неудобство отвратимо: мужа "можно будетъ тамъ просто не показывать"…
