Все его вещи, включая книги, заняли шесть картонных коробок и три полипропиленовых мешка, в каких постсоветские люди хранят дома муку и сахар, купленные с запасом. Несколько лет назад у него было в два раза меньше хлама. Это все буржуйская жизнь. Счастливый обладатель одиннадцати пар носков, двенадцати галстуков (которые он не жалует как класс и носит редко), двух костюмов, в том числе Хьюго Босса заоблачной стоимости, – складывая свои вещи, он думал о том, не на чувства ли выменяли они эту сытую жизнь? Не на искренность ли и близость друг к другу? Теперь у него есть дюжина никчемных галстуков, но нет Оли. Через час он уедет отсюда с коробками, воспоминаниями и горькой слезинкой, которой он не даст выкатиться. Больше он сюда не вернется. Никогда. Используя это слово, люди не видят будущее, но все равно зарекаются, ибо это приятно. Никогда. Плачешь. Никогда. Восходишь на собственный эшафот для оглашения приговора и казни. Никогда. Вечность отсутствия, по длительности равная жизни. Бывает и так, что это слово шепчут с волнением, с радостным биением сердца, с жаркой любовью – имея в виду нечто якобы не заканчивающееся с физической смертью; но, к сожалению или к счастью, нет во Вселенной ничего вечного, кроме того, чего нет.
Все. Коробки закрыты и заклеены скотчем. Еще есть время до приезда машины. Можно пройтись по комнатам и погрустить. Оли нет, и он не знает, хочет ли он ее видеть. А она? Хочет ли попрощаться? Вряд ли. Они не виделись с той самой встречи возле школы, это было очень давно, и нет более смысла. Но если бы в эту минуту она вошла, что они сказали бы друг другу? Что сделали бы? Воображение подкидывает несколько вариантов, в том числе фантастический. Что если взять этот последний и проработать детали: эмоции, взгляды и диалоги? Получатся ли строки романа в духе мастера жанра Федора Михайловича Достоевского, с героями на грани нервного срыва, а то и безумия?
