– Да. Сказала, что только что получила права и эта ее первая самостоятельная поездка. Так что мне еще повезло.
Они рассмеялись.
Ольга поймала себя на мысли о том, что стало привычней и легче.
Когда на улице холод, а в доме тепло и уют, и сквозь покрытые инеем стекла ты смотришь на столбик термометра за окном, тебе радостно от мысли о том, что ты не там, а здесь – с горячим чаем и медом. Это природная, животная, не изменившаяся за миллионы лет радость. Первобытные люди прятались от холода в пещере, у входа в которую поддерживали огонь, а в наше время для этих целей есть дома с отоплением. Впрочем, дом дому рознь. Если тебя отделяют от улицы тонкие стены и рамы с заклеенными скотчем щелями, в которые дует; если батареи не греют, а автоматы в подъезде вмешиваются всякий раз при включении масляного радиатора, то не выдержит и оптимист. Загрустит. Что уж говорить о склонном к избытку черной желчи муже, который и без того редко чувствует себя счастливым. Он бродит по дому в старом вязаном свитере, мерзнет и ненавидит зиму.
Двадцать восьмое декабря две тысячи третьего года.
Суббота.
Он на диване, а на коленях у него тетрадь.
Силясь выдавить из себя первые строки главы, описывающие приход весны, он крутит между пальцами шариковую ручку и знает, что сегодня он ничего не напишет: слова никак не складываются в предложения, а мысль то и дело уходит в сторону по пути наименьшего сопротивления. От вдохновенья не осталось и праха. Какую же мощь творческого гения нужно иметь, чтобы свежо описать весну: ручьи, капель, солнце, все эту несвежую атрибутику, – в то время как на термометре в зале плюс семнадцать по Цельсию и кажется, что улица здесь? Ф. М. Достоевский справился бы, а С. И. Грачев не может. Иной раз даже самую мелкую мысль не может вывести, эмоцию, мимику, и тогда хочется сжечь рукопись и закрыть раз и навсегда тему с творчеством, мужественно признав фиаско. Не тут-то было. Длительными безудержными потугами выдавив из себя бледное подобие желаемого, он на какое-то время снова обрящет веру в себя и продолжит.
Ему страшно. Жутко. Если и здесь ноль, то что дальше? Мещанство? Бюргерская жизнь в мире, погрязшем в материи и алчности, бок о бок с животными, мнящими себя homo sapience, с их базовыми потребностями, выродившимися в нечто жалкое и самодовлеющее? (И если они по-своему счастливы, ибо не ведают боли внутреннего раскола, то что будет чувствовать он?) Что еще? Пьянство? Бешенство? Может быть, вера, с ее смыслом жизни и культом бессмертия, с догмами и ритуалами для спасения от вредных мыслей, от темных сил внутри, от собственных демонов и сомнений? Ряса монаха и бегство от жизни за толстые стены храма?
Эх, перепрыгнуть бы в сюжете на полгода вперед, в осень, в серый октябрьский день, ветреный, грязный и мокрый, использовать бы нынешнее настроение на благо творчества, – ан нет! Срочно нужна весна. В ожидании сценария актеры молча стоят за кулисами, заранее готовые к любой его прихоти, а между тем апрель никак не наступит и на сцене нет декораций.
Может быть, хватит?
Ты знаешь: все, что напишешь сегодня, завтра отправится в мусор. Раз за разом насилуя творческие способности, ты обезвоживаешь источник, который даже в лучшие времена не был особенно полноводным, и не за горами тот день, когда последняя мутная капля высохнет на солнце и уже ничто не сможет вернуть к жизни пустыню, где ты будешь скитаться до самой смерти, мучаясь жаждой. Этого хочешь? Сходил бы лучше с Леной и Игорем в парк на елку. Якобы напуганный морозом в двадцать пять градусов, ты остался дома, заперся в промерзших бетонных стенах и занялся, так сказать, творчеством. В итоге и не родил ничего, и не сходил на елку. Сегодня ты чужой здесь. Ты полгода живешь в квартире Лены, привык, но нет-нет да и заноет что-то внутри, скрутится, встанет тромбом у сердца, и вдруг почувствуешь себя гостем. Разные вопросы лезут в голову.
«Ты счастлив здесь? А Лена счастлива? А маленький Игорь?»
«Не в деньгах, говоришь, счастье?»
«Ты хотел бы вернуться в прошлое и попробовать снова?»
Нет. Ни в благоустроенную двухкомнатную квартиру, на денежное довольствие к женщине, ни в чертову школу к Проскуряковой и Штауб, ни к самому себе полугодичной давности. Я хочу в будущее. Я хочу быть счастливым. Чтобы все было как у всех: семья, работа, любовь, дети (но только без бюргерства, без мещанства), – и не нужно оттаскивать меня назад, в прошлое, с его яркими красками и ретушью, лживо подсовываемыми памятью. Я прекрасно все помню, и, появись шанс вернуться к камню, где начертано будущее, снова пошел бы сюда. Когда появляется шанс изменить что-то, человек ищет повод оставить все как есть и убеждает себя в том, что ничего менять не нужно. Он годами так делает. Всю свою жизнь. Что касается холода и скверного настроения, так это временно. Кроме того, скоро избавимся и от некоторых лишних желаний, выращенных в период достатка на скудных почвах, удобренных Олей. И от прилипчивого чувства вины – тоже.
