Когда он вошел на кухню, бледный и чуть живой, Лена встретила его прежним взглядом:
– Что с тобой?
– Мы с Кузьмичем… Он сказал правду. Нам не вырваться.
– Откуда?
– Из клетки. Здесь все маленькие, мелочные, ползают, жрут друг друга и гадят, а ты один в небе, над тучами, там, где солнце. Ты птица. Здорово?
– Да.
– Это больно – биться грудью о прутья и знать, что не вырвешься. Ты пробовала?
– Нет.
– А я да. Хочешь увидеть раны?
Переменившись в лице, Лена приблизилась и обняла его.
– Что с тобой? – снова спросила она тихо.
Отстранившись, она посмотрела ему в глаза.
– Я мертвая птица, – сказал он.
– Ты мне нужен живой и здоровый. Прими, пожалуйста, душ и активированный уголь.
– Есть что-нибудь для души?
– Только любовь.
– Правда? Классное средство. Из-за нее вешаются. Режутся. Травятся. – Он умолк на секунду. – Иногда я жалею, что не верю в Бога. Если бы Бог был, я жил бы в ожидании рая. Но Бога нет. Он умер. Люди его убили. Я тоже был там. И ты. Все люди. Они убили его и теперь убивают себя. – Его качнуло в сторону, и он оперся о стену.
– Тебе плохо со мной?
– Плохо? Нет. Мне уже лучше. Я иду в будущее.
Он стал расстегивать пуговицы на рубашке, медленно и неловко.
Она молча наблюдала за ним, но вскоре не выдержала:
– Может, тебе помочь?
– Нет.
Он бросил рубашку на кухонный стул, и она тут же съехала на пол бесформенным комом. Черт с ней.
Лена ее подняла, а в это время на кухню вошел Игорь с книжкой.
– Пить, – попросил он у мамы, не глянув даже на дядю.
– Нравится книжка? – дядя страшно фальшивил.
– Да. Пить! – мальчик вновь обратился к матери.
– Хочешь соку?
– Нет. Я хочу просто водички.
– В кружку с Винни?
– Да.
Это была его любимая кружка: Винни-Пух и Пятачок весело топают по яркой зеленой травке и несут Ослику подарки ко дню рождения: горшочек с медом и воздушный шарик. В финале страдающему депрессией Ослику достанется горшочек без меда и резиновая клякса на нитке. Иначе и быть не может, так как он нытик. В зоопарк его надо сдать, в клетку. Jedem das Seine 4 .
Мама налила сыну водички, и он ушел с кружкой в зал.
Когда они снова остались вдвоем, Лена некоторое время смотрела на него, силясь что-то увидеть в пьяной мути его глаз, а он улыбался странной улыбкой, ни к кому и ни к чему не обращенной.
– Я хочу, чтобы ты был со мной честен.
Ей непросто далась эта фраза, вышла она с хрипотцой, выдавшей внутренний тремор.
– Как стеклышко… – он усмехнулся. – А ты?
– Что?
– Только правда? Ничего кроме правды?
– Нет, – сказала она после секундной паузы. – Как у всех.
– Но требуешь.
– Это просьба.
– А! – он подошел к столу, взял фильтр-кувшин и, запрокинув голову, стал пить из него жадными глотками.
В другой ситуации она сделала бы ему замечание, но в этот раз промолчала.
– Нравится? – спросила она, когда он поставил кувшин на место.
– Что?
– Быть пьяным?
– Почему бы и нет? Зато так честней, да? Я хотел стать Дионисом, Эпикуром, Ницше, Моррисоном, но не вышло. Я в клетке. Я пьян.
– У меня уже был муж пьяница, – спокойно сказала она. – Второго не надо. Если ты из тех, кто жалуется и пьет водку, лучше сразу иди на все четыре стороны.
– Правда?
– Да.
– У кого нет ушей, те не слышат. – Он потянулся к рубашке.
– Уходишь?
– Да.
– Куда?
Молчание.
Надев рубашку и кое-как справившись с пуговицами, он развернулся и на нетвердых ногах сделал шаг к выходу.
Вдруг она быстро и решительно подошла к нему, взяла его за руку выше локтя и с неожиданной силой, которую нельзя было заподозрить в ослабленной хрупкой женщине, дернула. Попятившись и потеряв равновесие, он сел на стоявший возле стены стул, растерянный и моргающий.
– Сегодня ты в лучшем случае дойдешь до медвытрезвителя, – сказала она резко. – Потерпишь до завтра, ладно?
– Завтра – это сегодня.
Он смотрел прямо перед собой и видел там что-то, чего не видела Лена. Это было будущее, в котором повторялось прошлое. Вечное возвращение.
Его самка подходит к нему и гладит его волосы:
– Пойдем. Я расправлю тебе постель.
Он встает и послушно идет за ней, двигаясь по линии круга за толстыми прутьями клетки. Куда он идет? Что там? Похмелье? Утро? День? Жизнь? Он не отсюда. Его не должно быть здесь. Он здесь лишний. Он не умеет играть свои роли так здорово, как это умеют они. Они верят в то, что их театр-шапито создан Богом, и передают из поколения в поколение библейскую историю грехопадения, перекладывающую вину творца на его неудавшееся творение. Господь должен быть совершенным, идеальным и неподсудным, дабы он мог по праву учить уму-разуму и спасать созданных им мелочных грешников.
Это не его Бог.
Он не поможет ему стать птицей и выпорхнуть прочь.
Клетка летит в бездну.
