Официант был прав.
Сергей Иванович складывал цены. Первое, второе, третье, ну и за Лену, естественно (так принято), – вот тебе и круглая сумма.
– Я буду греческий салат и кофе с десертом, – сказала Лена. – А ты?
– «Цезарь» и эскалоп из свинины.
– А кофе и сладкое?
– Думаешь?
– Я настаиваю.
– Тогда я доверюсь твоему вкусу. Что скажешь насчет вина? Может, возьмем по бокалу?
– Я люблю красное. И сухое.
– Я тоже. Есть молдавское и грузинское.
– Какое молдавское?
– «Каберне» и «Мерло».
– Я за «Мерло».
– Где там наш парень?
Лена махнула рукой официанту.
Без явных эмоций, но с отсветом внутреннего чувства на плоском невзрачном лике, он приблизился к ним с мини-блокнотом и шариковой ручкой:
– Слушаю вас.
Они заказали, и он оставил их наедине друг с другом.
Они знали, что нужно делать и зачем они здесь, но, слово за словом, фраза за фразой, не двигались с мертвой точки. Они лишь изредка заглядывали друг другу в глаза, мучаясь от того, что совсем не о том они говорят, о чем нужно. В общем, все ожидаемо. Уже что только не обсудили: погоду, работу, даже этого официанта, – все ни о чем, все пустое. Срочно требуется средство для купирования неловкости и облегчения коммуникации, средство с градусами.
Аллилуйя!
Он идет к нам!
Наполнив бокалы с тем постным видом, какой часто бывает у официантов, он уронил на стол красную каплю, не извинился и был таков с початой бутылкой. Он шел с чувством собственного достоинства и превосходства, выгнув назад длинную спину и выставив вперед подбородок. Он знал, что колхозники не закажут по второму бокалу этой столовой дешевки.
– Не закусывая? – Сергей Иванович улыбнулся.
– Быстрее подействует.
Они подняли бокалы и посмотрели друг другу в глаза.
– Тост? – спросила Лена.
– За будущее.
– За светлое?
– За то, чтобы оно было.
– Как-то невесело.
– Жизнь вообще штука не очень веселая. Слышала песню Цоя: «А жизнь – только слово, есть лишь любовь и есть смерть»?
– Нет. У меня есть альтернативный тост. – Пауза. – За нас.
– За наше будущее, – он склеил два тоста.
– За наше.
Они чокнулись и сделали по глотку.
– Как? – она на него смотрела. – Нравится?
– Вкусное.
– Мы с тобой все не о том, не находишь?
– О чем надо?
– О нас.
– Или сначала еще выпьем? Что бы ты хотела услышать?
– Как нам жить дальше.
– Дружно.
– В последнее время с этим не очень.
– Надо стараться.
– Я стараюсь и хотела бы, чтобы ты тоже старался.
Она умолкла, почувствовав фальшь в их диалоге.
В общем, мило поговорили. Чего ты ждала? Пылкости и страстных признаний? В жизни, лапочка, все иначе, чем в глянцевых книжках и ярких фантазиях матери-одиночки. Если честно и трезво, ты сама не знаешь, чего хочешь и как будет лучше. Может, ты хочешь, чтобы все было как прежде? Тебя страшит будущее, где нет места наивности? Какое оно, это будущее?
Вот и салаты.
Стукнув перед ним блюдом с греческим, а перед ней – с «Цезарем», официант не только не извинился, когда ему вежливо указали на его маленькую оплошность, но и молча выразил неудовольствие: его лицо стало каменной маской, когда он двигал тарелки. «Что за работа такая? – подумал Сергей Иванович. – Одно дело, когда студенты трудятся официантами, можно за них только порадоваться, и совсем другое, когда взрослый дядя носит стопки грязных тарелок. Что он чувствует? О чем думает? Одно можно сказать точно – он себя уважает, и род деятельности этому не помеха. Остро нуждаясь во внутренней целостности, человек найдет оправдание любому делу и образу жизни. Чтобы его не тревожить, совесть подстраивается под него. Даже у киллера есть оправдание. К примеру, такое: „Если не я сделаю это, это сделает кто-то другой“– или такое: „На войне как на войне. Если не ты, то – тебя“. Если бы киллера мучала совесть и призраки жертв тревожили его по ночам, он не выдержал бы и застрелился».
Официант уважает себя больше, чем кого бы то ни было. В конце концов, кто-то должен быть официантом. Это такая профессия. Если все станут философами, учеными и поэтами, долго ли протянет наш мир?
Вино заканчивается, надо взять еще по бокалу. А что если сегодня напиться? Давненько такого не было? Со студенческих пор? Забыл, что такое пить, рюмка за рюмкой, с девушками и громкой музыкой, а после этого бегать к белому другу и есть активированный уголь пачками? Что тебя останавливает? Совесть? Тогда вспомни случившееся накануне, во всех эмоциональных подробностях: как Оля пришла домой в полпервого ночи, пьяная, как вы мило выяснили отношения, – и тотчас справишься с совестью. Мучаясь утром похмельем, она уехала в командировку, так что теперь ты свободная личность в своем собственном распоряжении.
Он попросил официанта налить еще по бокалу. Выслушав молча, тот ушел с прежним нордическим видом, но удивленный: чтобы колхозники – и по второму бокалу?
– Продолжим? – она улыбнулась.
– Да.
– За то, чтобы было чуть меньше здравого смысла.
– Этого дела много, я бы с кем-нибудь поделился.
– С Проскуряковой.
Он знал об инциденте в учительской. Лена все ему рассказала, не дожидаясь, пока он узнает это от какой-нибудь местной сплетницы, с ее ценными комментариями.
– Я бы с ней поделился стрихнином.
– Надеюсь, она кое-что вынесла из нашей беседы.
– Ты все правильно сделала. Дзинь?
– Дзинь-дзинь!
Напряжение растворяется. Уже не боишься, что в твоем взгляде увидят все твои тайны. Прятать нечего. Будь что будет. Пьяные волны куда-нибудь вынесут: на рифы утренней головной боли или в открытое море, где может случиться всякое. Только знаешь ли цену, которую ты заплатишь?
