Уже в половине восьмого она была дома. Сегодня особенный день: она приехала раньше Сережи. У них день рождения директора школы, местная пьянка, так что придет он поздно, в меру выпивший и, хочется в верить, в хорошем расположении духа, что редко бывает в последнее время. Она будет его ждать. Это всегда трудно. То и дело бросая взгляд на стрелки настенных часов, делаешь что-то, ждешь с минуты на минуту звонка в дверь, вот-вот, сейчас, скоро, но его все нет, а на часах между тем девять. Десять. Две минуты одиннадцатого… Пятнадцать… Двадцать… Вдруг что-то случилось? Ты уже не можешь думать ни о чем другом, не можешь ничего делать и в конце концов сквозь волнение чувствуешь злость на того, кто заставляет тебя ждать и нервничать и у кого нет мобильного.
Он пришел в одиннадцать десять, трезвый и хмурый.
– Привет.
– Привет. Как-то ты поздно.
– Ты тоже всегда поздно.
Это был выпад в ее сторону. Что скажешь? Бросишься в бой, брызжа эмоциями, или сдержишься ради мира?
Она не бросилась в бой.
– Как отметили? – спросила она более теплым и мягким и чуточку неестественным голосом.
– Неплохо.
– Что-то ты даже не пьяный.
– На улице холодно. Выветрилось.
Он был немногословен.
Он разделся, вымыл руки, прошел на кухню и включил чайник.
– Как ваши женщины? Выпили и приставали?
– До сих пор шея ноет. Гроздьями вешались.
– И Штауб?
– Штауб первая.
– Я, кстати, тоже буду чай.
Она подошла ближе:
– Может, поговорим?
– О чем?
Он стоял к ней спиной и сыпал заварку в глиняный чайник.
– О нас. Что происходит?
– В каком смысле?
– Ты считаешь, что все в порядке?
– По-твоему, нет?
– Нет. И я не хочу, чтобы так было. Может, пора заканчивать? Штампа в паспорте нет. Все просто.
Сказав это, она через секунду почувствовала, как что-то сжалось в груди.
– Разве так будет лучше? – спросил он.
– Нет. Так будет честно. Скажи…
– Что?
Пауза.
–… У тебя есть кто-то?
– Нет, – спокойно ответил он.
Вглядываясь в его лицо, вслушиваясь в его голос, она хотела поверить.
И – поверила.Через десять минут они лежали в постели и занимались сексом. Уже давно ей не было так хорошо. Очень давно. Как хищный голодный зверь, он входит в нее, чтобы оставить в ней свое семя. У него нет другой женщины, она это знает. В нем столько неистовой страсти. Он даже пугает ее. Порой ей больно, но это приятная боль. Чувствуя его в себе, она кричит и рождается заново. Мир должен знать о ее рождении. Это новая жизнь. Жизнь с чистого листа. Жизнь в небесах.
Живя двойной жизнью, он знает, что рано или поздно придется сделать выбор, но он не хочет об этом думать. Как канатоходец, который шагает над пропастью туда и обратно, он рискует сорваться вниз и разбиться об острые камни, но не останавливается. Он не может остановиться. День за днем он ходит над бездной. Это его наслаждение и наказание. После впрысков адреналина и эндоморфинов его кровь резвей струится по венам, и он получает кайф от остроты ощущений – почти не испытывая мук совести, как это ни странно. Ему обрыдло жалкое бытие мещанина, у которого все настолько мелко и предсказуемо, что даже противно. Бездна ждет его. Она всегда готова принять его. Он не сможет ходить над ней вечно. Однажды он остановится или сорвется.
Он всякий раз заранее придумывает правдоподобные объяснения для Оли, но, слава Богу, обычно в них нет надобности. Оля много работает и поздно приходит домой. За это время он успевает съездить к Лене. Бывает, они любят друг друга в классе после уроков. Желание вспыхивает мгновенно. Думая о том, что еще каких-то тридцать минут назад он был строгим и правильным учителем русского, а теперь занимается сексом со строгой и правильной учительницей музыки, он возбуждается до предела. Он представляет, что именно в эту минуту Проскурякова и Штауб идут мимо по коридору, и смеется над ними, над их чопорностью и целомудрием. В другой раз они входят сюда и смотрят, втайне завидуя Лене.
Безумие. Полтора месяца дикого сумасшествия.
