— Негласно. Не волнуйся, мозолить ей глаза никто не станет, и, если все пройдет гладко, она даже не узнает, что кто-то целую неделю ходил за ней по пятам. Ну?
Он щелкнул кнопкой шариковой ручки и выжидательно уставился на Михаила. Крякнув, Шахов продиктовал адрес тещи; Дорогин записал его на клапане желтого конверта и спрятал конверт в портфель, который все это время, оказывается, стоял под столом.
— Дальше, — продолжал он. — О наших делах по телефону ни слова. Захочешь позвонить мне, воспользуйся, как сегодня, таксофоном.
— Ясно даже и ежу, — криво усмехнулся Шахов.
— Позаботься о том, чтобы всегда иметь при себе хороший диктофон. С тобой вот-вот свяжутся, и мне хотелось бы знать каждое слово этого исторического разговора. Если хочешь, я дам тебе свой, у меня есть лишний. Да, и еще. Постарайся впредь воздерживаться от пальбы. За тобой станут присматривать мои люди, и мне бы не хотелось, чтобы ты ненароком понаделал в них дырок.
— А вот это своевременное предупреждение, — заметил Михаил.
— Ну, еще бы! Когда речь идет о человеке с твоими навыками и рефлексами, поневоле задумаешься о страховке. Так, что еще? Вот тебе номер моего мобильного. — Он быстро записал номер на салфетке и отдал ее Михаилу. Шахов несколько секунд смотрел на салфетку, а потом скомкал ее, положил в пепельницу и поджег. Дорогин одобрительно кивнул и издалека сделал успокаивающий жест в сторону насторожившейся при виде заплясавших посередине столика языков пламени официантки. — Встретимся завтра вечером — здесь же, в это же время. Думаю, к тому моменту у нас обоих будет уже достаточно новостей, чтобы вечерок получился веселый и познавательный.
Он плеснул в дымящуюся пепельницу минеральной воды из бокала и старательно перемешал черную кашицу черенком вилки.
— Кстати, — сказал он, спохватившись, — я знаю одну неплохую мастерскую. Хозяин передо мной в долгу, я его однажды выручил. За пару дней заштопают твою машину так, что будет, как новенькая. Позвонить им? Отгонишь ее прямо сейчас, а то, если я тебя правильно понял, это теперь не машина, а прямая улика.
— Ну, ты даешь, — сказал Шахов. — У меня голова кругом, а он про машину…
— Помирать собирайся, а хлеб сей, — изрек Дорогин таким утрированно назидательным тоном, что Михаил невольно фыркнул, и, вынув из кармана пиджака телефон, стал звонить в мастерскую.
Ближе к полудню следующего дня возле небольшой фотомастерской «Кодак», ютившейся в тесном помещении на первом этаже жилого дома в Измайлово, остановилась бежевая «Лада», забрызганная грязью так основательно, будто только что вернулась с загородного ралли по бездорожью. Под утро на Москву неслышно опустилось сырое одеяло оттепельного тумана, и город с неприятным удивлением обнаружил, что под ногами хлюпает, в обуви чавкает, с неба то сеется липкий мокрый снег, то льет настоящий дождь, а грязная вода из-под колес так и летит коричневыми фонтанами, окатывая осевшие ноздреватые сугробы на газонах и периодически долетая до тротуара к неудовольствию многочисленных прохожих. Посему бежевая «девяносто девятая», в данный момент больше напоминавшая вылепленное из грязи скульптурное изображение автомобиля, чем собранное на конвейере Волжского автозавода изделие, мало чем выделялась из заполонивших московские улицы моторизованных орд — сегодня все машины в городе были на одно лицо.
Из машины выбрался молодой человек лет тридцати в теплой куртке спортивного покроя, вид которой свидетельствовал о том, что ее владелец следит за модой, не переходя, впрочем, той зыбкой границы, что отделяет обычного мужчину от так называемого метросексуала. Молодой человек был среднего роста, недурен собой, и в каждом его движении сквозила разбитная бойкость завсегдатая веселых вечеринок и молодежных дискотек. В руке у него была черная дерматиновая папка, с которой он обращался, как школяр со своим ранцем — перебрасывал из руки в руку, похлопывал себя ею по бедру, использовал вместо зонтика и вообще проявлял полное пренебрежение к этому традиционному вместилищу важных документов.
