— Кирстен, — Скотт впервые нарушил молчание, — как ты могла сделать это? — Смущенный голос адвоката был так тих, что Кирстен едва различала слова. — Ты что, и в самом деле верила, что у тебя это получится? Я понимаю твои чувства, я могу понять твое расстройство и беспомощность, но попытка похищения… Ты сыграла как раз на руку Джеффри. Мы никогда не выиграем нашу апелляцию, никогда. Теперь они могут даже лишить нас права на апелляцию.
Не глядя на Скотта, Кирстен спокойно ответила:
— Ты ошибаешься, Скотт, ты не можешь понять то, что чувствую я: ты — не мать.
Через три месяца пришел ответ. Скотт позвонил Кирстен и сообщил ей:
— Нам отказано в праве на апелляцию, как я и предполагал. — Кирстен притаила дыхание и обеими руками вцепилась в телефонную трубку. — Боюсь, твой увоз Джеффа лишил нас последнего шанса.
После нескольких глубоких вдохов Кирстен вновь обрела способность говорить.
— Какие еще у нас есть варианты? — Услышав в трубке гробовое молчание, Кирстен испугалась. — Скотт?
Хамлин прокашлялся.
— Никаких.
— Никаких? — Кирстен вышла из себя. — Что значит никаких? Ты не смеешь так говорить! Не смеешь! Должно быть что-то, что мы можем предпринять.
— Кирстен, выслушай меня внимательно. Они сейчас закрыли перед нами двери, я подчеркиваю, сейчас. Но я собираюсь продолжить подачу запросов в суд, и я…
— Но, Скотт, запросы и теперь не срабатывают, что же тогда…
— Позволь мне закончить, пожалуйста. Я намерен подать прошение в Верховный суд. Но должен тебя предупредить, это займет годы.
— Годы!
— Ежегодно они получают тысячи прошений и допускают к слушанию лишь несколько сотен. Если повезет — это единственный для нас шанс.
Кирстен пошатнулась, но собрала все силы и удержалась па ногах.
— А если не повезет? — выдавила она из себя приглушенным голосом.
— Придется ждать, пока Джефф не достигнет совершеннолетия. Тогда у Джеффри не будет законных прав опекать сына.
— Во сколько лет наступает совершеннолетие?
— В восемнадцать.
— Восемнадцать! — Потрясенная, Кирстен мгновенно выпрямилась. — Боже мой, восемнадцать, Скотт, а Джеффу сейчас всего шесть с половиной. К тому времени мой мальчик забудет меня: Джеффри все сделает, чтобы отравить его сознание ядом ненависти ко мне. — В совершенной безнадежности Кирстен покачала головой. — Почти двенадцать лет, — нараспев произнесла она, — двенадцать лет. А что я сама-то буду делать все это время?
— Собирать осколки и жить, — мягко предложил Скотт. — У тебя ведь еще есть любимое занятие в жизни.
Услышав предложение Скотта, Кирстен едва не расхохоталась вслух. Любимое занятие! Дело всей жизни! Но нечего винить Скотта. Он ведь не знает, и никто не знает.
Скотт забеспокоился. Ему не понравилось затянувшееся молчание на другом конце провода.
— Кирстен, я сейчас подъеду к тебе. Думаю, тебе не следует сейчас оставаться одной.
Не дав Хамлину договорить, Кирстен повесила трубку.
Кирстен не чувствовала холода, пока не дошла до «Пательсона». Крупные снежинки падали ей на ресницы, запорошили волосы и впитывались в ее чудесный шерстяной свитер. Кирстен забыла надеть пальто. Купив нужные ноты, она вышла из магазина, сжимая в руке новенькую блестящую монетку в один цент, полученную от продавщицы вместе с остальной сдачей. Поднялся ветер, снег безжалостно обрушился на переходившую дорогу Кирстен, совершенно ослепив ее.
Кирстен остановилась у подножия лестницы, ведущей к главному входу «Карнеги-холл». Снег почти полностью завалил ступени. Зажав под мышкой тоненький целлофановый пакет с нотами, Кирстен опустилась на колени на нижней ступени и молитвенно сложила руки у подбородка. Скотт был прав. Ключ к ее будущему лежит в музыке. Однажды Кирстен вернет себе свою музыку, остальное тоже образуется. Все, что ей нужно сделать, — вновь посвятить себя собственной мечте.
Закрыв глаза и преклонив голову, Кирстен слово в слово повторила ту же клятву, которую произнесла на этих же камнях почти тридцать лет назад. Она поклялась оставить все во имя музыки, противостоять искушениям и, несмотря ни на что, оставаться преданной своей цели. Кирстен поцеловала блестящую новенькую монетку и положила ее на верхнюю ступень, скрепляя печатью данный обет.
Кирстен обошла здание и, войдя в него со стороны студии, поднялась на лифте на восьмой этаж. Найдя свободную аудиторию, она тихонько в нее вошла. Кирстен села за рояль, открыла ноты и пробежала глазами первый лист. Пять бемолей. Размер — одна восьмая. Андантино мольто. Начало левой руки — один аккорд, ютом вступает правая рука. Все детали Кирстен отметила в считанные секунды. Она чувствовала себя совершенным новичком. И в некотором смысле так оно и было.
