— Погоди с этим, Кирстен. — Майкл продолжал растирать ее ладони до тех пор, пока она не почувствовала приятное теплое покалывание. — А теперь расслабься, — приказал он. — Ни о чем не думай, выбрось из головы абсолютно все. Теперь закрой глаза и сделай глубокий вдох. Задержи дыхание, задержи. Молодец. Теперь медленно выдыхай, очень медленно. Хорошо. Теперь еще раз. Вот так и дыши — глубокий вдох-выдох, вдох-выдох. Хорошо. Теперь положи обе руки на клавиши и сосредоточься на ритме своего дыхания.
Не открывая глаз, Кирстен строго следовала указаниям Майкла, не слышала никаких других звуков, кроме его мягкого голоса и собственного глубокого дыхания. Пальцы коснулись клавиш, И дыхание непроизвольно участилось. Майкл приказал ей замедлить дыхание, успокоиться и не спешить. Кирстен опять сделала то, что от нее требовали. Медленно и ровно дыша, она взяла первую ноту. Потом еще одну, еще и еще. Затем Кирстен попробовала сыграть арпеджио, за ним — гамму. Сначала она играла только правой рукой, потом только левой и, наконец, заиграла обеими руками. Кирстен играла самую первую из когда-то разученных ею прелюдию Шопена, затем последовал любимый Дебюсси.
— Играй, Кирстен, играй!
Кирстен слышала голос Майкла, но доносился он откуда-то издалека.
— Сильнее, Кирстен, сильнее!
Кирстен открыла глаза и посмотрела на Майкла. Он, не отрываясь, смотрел на руки Кирстен, побледневшее лицо исказила гримаса ужаса. Кирстен не играла, ее руки были неподвижны. Они по-прежнему окаменело висели в воздухе, в двух дюймах над клавиатурой. Музыка, которую слышала Кирстен, существовала только в ее воображении, благодаря страстному стремлению поверить в то, что Майкл и в самом деле волшебник, что его горячее желание помочь освободит ее.
— Теперь ты видишь? — Кирстен потрясла руками и бессильно опустила их на колени. — Я же говорила.
Майкл помотал головой, несколько раз нервно взъерошил пальцами волосы и покачал головой.
— Да, — согласился он хриплым, приглушенным голосом и покраснел, — говорила. Но так не должно быть. — Обняв Кирстен за плечи, Майкл слегка встряхнул ее. — Я помогу тебе, как только у меня появится возможность, мы будем с тобой работать над этим. Не смотри на меня так. Я действительно буду с тобой работать. Прошу тебя, Кирстен, позволь мне помочь тебе.
Кирстен пожала плечами и поднялась.
— И когда же ты найдешь время помочь мне, Майкл? — Кирстен стоило большого труда не сорваться на истерику. — Нет, с этим я собираюсь справиться сама. Тебе же все равно спасибо. — Она подошла к Майклу и обняла его за шею. — Спасибо за желание помочь, но не будем больше об этом. Не будем терять времени, которого и так у нас осталось совсем немного. Все, чего я сейчас хочу, — чтобы ты обнял меня покрепче и не отпускал до самого ухода.
Майкл ушел двадцать минут спустя. Кирстен не спрашивала его, когда снова сможет увидеться с ним, а сам Майкл ничего об этом не сказал. Ничто не изменилось. Не дав обещания, не придется его нарушать. Но если их отношения внешне не изменились, то изменилась сама Кирстен. Утраты сделали свое дело. Звук захлопнувшейся двери теперь уже не вызвал у Кирстен острого чувства безнадежности, и внезапный холод опустевшей квартиры не был страшен, как прежде. Ночь, проведенная ими вместе, — божественный подарок, несколько запоздалый, но в конце концов полученный. Целых шестнадцать часов Кирстен была снова счастлива.
В следующем году Кирстен виделась с Майклом всего два раза, но обе встречи дарили только радость. Несмотря на постоянные мольбы Майкла позволить ему помочь Кирстен в попытках снова начать играть, она непременно отказывалась: Кирстен предпочитала тратить выпадавшее им драгоценное время на занятия любовью. Или беседы. Или проводы заходящего над городом солнца. Или уютное безмолвное лежание в объятиях друг друга.
Между встречами с Майклом жизнь Кирстен заполнялась каждодневными хлопотами, единственной отдушиной для нее была семья Полисисов и их друзья. Но главное — Маркос. Благодаря ему в ее жизни все еще оставалось место счастью. Маркос был в какой-то степени «заменой» собственным детям. Лариса и Александрос большую часть времени уделяли своим университетским делам, и Маркос по-прежнему часто оставался с Кирстен.
В марте 1975 года Майкл удивил Кирстен, позвонив из дома, который Истбоурны арендовали в Шейкер-Хайс. Майкл хотел, чтобы радостную новость Кирстен, узнала первой: его только что назначили постоянным дирижером Нью-йоркской филармонии.
— Я ждал этого момента всю свою жизнь, и вот — свершилось!
В голосе Майкла звенело ликование.
— Это же Нью-Йорк, Кирстен, ты можешь себе представить — Нью-Йорк! Я наконец получил шанс пойти по стопам своего учителя. Боже, если бы Тосканини был жив, если бы он только дожил до этого дня!
Во время разговора Кирстен все время смотрела на свои руки. Ей стоило немалых трудов заставить себя сказать поздравления и чтобы они звучали при этом достаточно искренне. Кирстен не знала, как ей это удалось, но она смогла. Повесив трубку, она увидела, что ее всю трясет. Только сейчас Кирстен поняла, что с ней произошло.
