Она обиделась, она по-настоящему обиделась на Майкла. На то, что у него семья, карьера, успех, воплощенная мечта. Все, о чем Кирстен запрещала себе думать, внезапно прорвалось в ней. Кирстен пришла в ужас от своих чувств, но ничего не могла с собой поделать. Она обижалась на Майкла, и она ему завидовала. Потому что, несмотря на все уверения Майкла, у него на самом деле было все.
Пианино! Кирстен застонала и заставила себя встать.
Кто-то играл на пианино. Кирстен, цепляясь за стену, выбралась из спальни. Маркос. Это Маркос, сидя за пианино, подбирал на слух простенькую греческую народную песенку. Увидеть в эту минуту Маркоса было то же, что увидеть Джеффа, и неожиданно перед Кирстен открылась истина, которую она долгое время не хотела признавать.
Кирстен любила Маркоса. Любила так, как если бы это был ее собственный сын.
Но Маркос не был ее сыном, у него были свои родители. Кирстен получила его в долг, на какое-то короткое время.
Как Майкла, в точности как Майкла.
И снова Кирстен овладел тот же мистический страх, преследовавший ее всю жизнь: на нее наложено проклятие владеть лишь какой-то частью того или иного человека. Никогда и никто не принадлежал Кирстен полностью, так же как и она никогда не принадлежала кому-то одному.
— Ну-с, лапушка, надеюсь, сейчас ты почувствуешь себя счастливой. — Эрик Шеффилд-Джонс гладил длинные темно-русые волосы жены, которая с отсутствующим взглядом сидела, уставившись в окно. — Ты просто обязана — я в конце концов купил тебе Уинфорд.
Хотя Найджел, граф Уинфордский Пятый, вот уже несколько лет, как умер, его вдова Констанц продолжала жить в поместье до собственной смерти. Когда же дом был выставлен на аукцион комитетом по управлению собственностью, Эрик предложил цену, которую уже никто не в силах был перебить, Две недели назад Эрик стал единственным законным владельцем собственности, принадлежавшей графству Уилтшир, — об этом Клодия мечтала всю жизнь. А сегодня Эрик намеревался повезти Клодию на встречу с домом, который она не видела сорок восемь лет.
Сам Эрик уже осматривал поместье и даже успел почувствовать себя настоящим сквайром. Уинфорд к этому располагал, не зря его называли одним из самых красивых уголков старой Англии. Уинфорд был редкой жемчужиной георгианской архитектуры, его сохранение стоило любых средств. И Эрик решительно настроился этим заняться.
Эрик наклонился, поцеловал жену в щеку и отправился распорядиться насчет машины.
Клодия, дождавшись, когда двери за Эриком закроются, поднялась и сложила ситцевый шезлонг, в котором сидела. Сорвав несколько увядших фиалок, росших в горшочках на окне, она раскрошила тонкие, как папиросная бумага, цветы между ладоней. Вот уже три года, как Клодия сама занимала квартиру на четвертом этаже. Кирстен пропала, поговаривали даже, что она умерла, и вряд ли уже когда-нибудь будет нуждаться в своих прежних апартаментах. Годами никто не жил в этой квартире. Глядя в окно, Клодия наблюдала, как внизу Эрик суетится с укладкой багажа в автомобиль, и ей стало интересно, куда это собирается муж. Через несколько минут она вспомнила. Как же это утомительно — постоянно быть такой забывчивой. Как же это она забыла?
Эрик, дорогой, преданный Эрик, вез ее домой. После всех этих нескончаемо долгих лет она наконец вернется домой.
Кирстен с каменным лицом наблюдала, как таксист грузит ее чемоданы в машину. Прочий багаж был заблаговременно отправлен, осталась только одежда. Кирстен с тоской подумала о предстоящих ей двух перелетах (первый до Лиссабона, второй до Фару), ведь в отличие от прежних путешествий, предпринятых Кирстен за два года, прошедших после звонка Майкла, она уезжала безвозвратно. Билет, купленный в агентстве «Альфа Турист» на улице Гермиона, был в один конец — в небольшой городок на юге Португалии под названием Тавира.
Очередное место, которое Кирстен предстояло временно назвать своим домом.
— Подождите меня, пожалуйста, — попросила Кирстен шофера по-гречески и поднялась наверх еще раз проститься с Полисисами. В глазах Кирстен стояли слезы, в сердце закралась нестерпимая тоска, несмотря на все ее попытки оставаться спокойной, невозможно было расстаться с Ларисой, Александросом и в особенности с любимым Маркосом, не испытывая опустошительного чувства потери.
И все же Кирстен уезжала. Она чувствовала, что ее привязанность к трем этим людям становится чрезмерной, что она начинает слишком зависеть от потребности общаться с ними, от исходящего от Полисисов семейного тепла, по которому так ужасно тосковала. Кирстен снова пускалась в путешествие лишь для того, чтобы восстановить существовавшую между ними прежде дистанцию. А единственным верным средством от растущей привязанности для Кирстен было движение.
— Ты как специально выбрала неподходящий день для отъезда, — ворчал Александрос, заключая Кирстен в прощальное объятие. — Ты разве не слышала, что повсюду сейчас беспорядки из-за протестов против нового закона, запрещающего забастовки?
— Слышала. Столько всего изменилось, и в то же время ничего не меняется.
