Джефф с крепко зажатым под мышкой пакетом с новыми нотами, насвистывая, прошел через заснеженный газон, разбитый перед основным зданием школы, и направился к музыкальному залу. Насвистывал Джефф обычно либо Баха, либо Моцарта, играть же предпочитал мечтательные, романтические произведения Брамса, Шопена, Листа и Рахманинова. «Весь в мать», — как-то сказала Гарриетта Бадгероу и тут же осеклась, словно за сказанное ей могло грозить страшнейшее наказание. Но и этих трех слов Джеффу было достаточно. Они подтвердили давно ему известное.
Стряхнув снег с волос и бросив свое шерстяное пальто и перчатки на ручку потемневшего от времени, старинного кресла с позолотой, Джефф торопливо подошел к инструменту. Это было старенькое, потертое, плохо настроенное пианино, но в любом случае на нем можно было играть. Согревая свои замерзшие руки, Джефф подышал на них, а затем упражнениями, показанными ему учительницей, размял пальцы. Перебирая кипу нотных листов, мальчик задумался над тем, с чего же ему начать, и остановился наконец на «Песнях без слов» Мендельсона.
С самой первой взятой им ноты Джефф почувствовал то же, что и всегда, начиная игру: легкое головокружение, ощущение полета, словно какая-то неведомая сила поднимает его над землей и позволяет парить в эфире вместе с музыкой, давая возможность необыкновенно ярко воспринимать сущность своего бытия. Для Джеффа музыка была единственным и самым верным доказательством того, что он еще жив. Играя, он становился самим собой, обретал форму и содержание. С музыкой было легче думать, кровь быстрее текла в жилах, сердце билось ровно и четко; музыка была и самым лучшим другом, и единственным спутником; с ней было проще выносить одиночество, она прогоняла ночные кошмары и разгоняла тоску. Но самое главное, музыка уменьшала ужасную боль от тоски по матери.
И если с годами в памяти Джеффа образ матери становился все более неясным и расплывчатым, то музыка со временем все больше и больше укрепляла его духовное родство с матерью. Все знакомые Джеффу мальчики воспитывались в духе подражания своим отцам, Джефф же в этом отношении был единственным исключением. Ему совершенно не хотелось следовать по стопам отца, у него не было ни малейшего желания становиться истинным джентльменом из Лонг-Айленда, Оливером или кем-то там еще.
Джефф воспринимал себя исключительно как Харальда. Он прежде всего сын своей матери. И, как и она, Джефф собирался стать пианистом.
Кирстен чувствовала себя безнадежно несчастной.
К лодыжкам будто привязали пудовые гири, ее без конца мутило и подташнивало, руки стали совершенно ледяными, словно кровь застыла в венах. Кирстен пыталась убедить себя в том, что Эндрю ничего ей не должен, что он совершенно волен приходить и уходить когда захочет, но никакие доводы совершенно не помогали. Она была несчастна — и все. Кирстен не могла смириться с тем, что Битон вот так вот просто взял и исчез.
И тем не менее хочешь не хочешь, а Эндрю Битон исчез.
Остаток дня Кирстен провела, апатично бродя вокруг собственного дома. Потом, чтобы хоть чем-то себя занять, подмела и вымыла кухню, перевесила несколько картин на стенах гостиной, переставила на полках книги, сперва по размеру, потом по цвету. В какой-то момент ей захотелось есть, но, едва притронувшись к разогретому бифштексу, она тут же выбросила его в мусорное ведро.
Сумерки застали Кирстен на заднем дворе, где она занималась приведением в порядок маленького садика и огорода. К тому времени, когда окончательно стемнело, там не осталось ни одного сухого листика, ни одного увядшего цветочка, ни одного несобранного созревшего плода. Никогда еще ее задний дворик не выглядел таким аккуратным и ухоженным.
В десять вечера Кирстен еще раз попробовала поесть, но единственное, что ей удалось, так это пропихнуть в горло крошечный кусочек сыра. Не раздумывая, Кирстен отправила неудавшийся ужин вслед за обедом и решила попробовать купленную на базаре клубничную настойку. Крепкий напиток сразу же ударил в голову. Обрадовавшись, Кирстен наполнила второй стакан, после чего нетвердыми шагами прошла в спальню и, не раздеваясь, рухнула на постель, стараясь забыться пьяным сном.
Два часа спустя сон как ветром сдунуло. Действие настойки улетучилось, и Кирстен почувствовала начало нового ужасного приступа тоски и ощущение пустоты.
— Будь ты проклят, Эндрю Битон, — говорила она вслух, нанося кулаком удар за ударом по подушке. — Будь ты проклят, будь ты проклят!
Кирстен включила над кроватью ночник и попыталась читать. Прочтя в пятнадцатый раз одно и то же предложение, она наконец отбросила книгу в сторону, встала и, усевшись за письменный стол, решила закончить начатое письмо Маркосу.
