– Десять лет назад у меня отняли дочь. Наши, местные… Убили. Как когда-то маму! – Она задумалась, опустила руку с карандашом. – Влюбилась моя девочка, сразу после школы в молодого человека. Спортивный, красивый. Красиво ухаживал, дорогие подарки. Собрались пожениться. – Вздохнула. – Оказалось, – бандит. Погиб во время разборок. Следом за ним ушла и дочь, как близкая подруга, как… – Легко смахнула что-то с лица. – После её смерти взяла в руки кисть, стала рисовать. Яркие краски, говорите! – Ладонью дотронулась лба. – Хотелось выплеснуть всё, что аккумулировалось в сердце! Эта боль, думала, она разорвёт меня изнутри. А воображение, как назло, заиграло, и цвета. Краски буйствовали сами по себе, не подчиняясь мне. Я смешивала их, ничего не чувствуя, не осознавая! Даже обращалась к психотерапевту. На мой вопрос: «Отчего это, вдруг, произошло со мной такое?», – он мне: – «От стресса, уважаемая! Организм ваш мудрее вас самой, – излечивается! А станут блекнуть краски, значит, выкарабкались!».
Жанна снова взялась за набросок: – Не верила! Тогда не поверила. А сейчас, вижу, – прав был он, – теперь увлекаюсь графикой. «Выкарабкалась», значит! В следующем году, надеюсь, выставляться! – без перехода. – А вы, Саломея, чем занимаетесь? Вижу, вернее, чувствую, непростой вы человек! И это ваше: «Я знаю!». А ведь я по натуре недоверчива, большой скептик. А вам поверила сразу!
– Как? – вмешался, наконец, Вадим, – вы не знаете, кто такая Саломея Снегирёва?
Саломея укоризненно взглянула на мужа.
– В шестьдесят пятом, говорите? – обращается к ней полковник. – Подозревали по этому случаю одного, матёрого! – взглянув на неё. – Да вы пейте чай! Живёт у нас в городе, – встал, подошёл к шкафу, достал несколько папок, – одна семейка. Дед – бандит знаменитый, орудовал в конце сороковых-пятидесятых… Умер недавно. Дочь его – воровка знатная, не раз сидела. Пьёт беспробудно. А внучка… Говорить не хочется! – махнул рукой.
– Так что внучка?
– Подруга одного из кузбасских авторитетов. – Протянул лист из блокнота. – Вот адрес её матери, о телефоне в той квартире давно забыли! Попытайтесь! Поговорите! – нетерпеливо качнул головой. – Может, что из этой затеи и получится. Всякое может быть! Что-нибудь, да и вспомнит!
Саломея подъехала на такси к рядам таких же, как на окраине столицы, – «зелёному кварталу», – пятиэтажных «хрущёб». Здесь было ещё страшнее. Одна часть облезлых, подъездных когда-то дверей была наглухо прибита к проёму. Она подняла голову. Вместо рам, кое-где в окнах приколочены листы фанеры. Маленькие балкончики загромождены разным хламом, на верёвках – застиранное бельё. Внутри подъезда – разбросанные рекламные листовки, часть из них – в лужах испражнений. В нос ударил невероятно сильный, поселившийся здесь навсегда кислый запах капусты, мочи, кошачьих экскрементов.
Идти пришлось на пятый этаж. Вместо звонка, – обрывки цветной проволоки, торчащей из стены. На стук дверь открыла женщина лет пятидесяти пяти. Каинова печать на лице. Алкоголичка. Одутловатое лицо, бессмысленные глаза блуждают по лицу Саломеи, что-то соображая. При этом усиленно пытается застегнуть дрожащими пальцами редкие пуговицы на неопрятном выцветшем халате. Осознав, что перед ней – женщина, удивилась, оставила нелепую затею. С силой, трясущимися руками лишь запахнула воротник у горла.
– Извините, – начала Саломея,-…
Та осмотрела гостью с ног до головы. Сообразила.
– Деньги принесла? От Ларки?
Прошла внутрь, ничего не говоря. Саломея последовала за ней.
– Присядь! – показала на второй чистый стул в захламлённой, грязной кухне. – Давай сюда! – протянула руку.
Саломея догадалась, о чём та, достала деньги.
– О! Щедрая подачка родной матери! Выпьешь?
– Нет, спасибо!
– Ну, всё! Давай, – показывая на дверь, – вали отсюда! – Саломея встала. Знала, к кому идёт, достала круглую симпатичную бутылку, поставила на стол.
– Неужели Ларка прислала? Чего молчала? – схватила бутылку, повертела. – Вискарик? Чего это вдруг?
– Антонина Степановна! У меня к вам дело!
Заплывшее лицо изобразило нечто, похожее на удивление. Глазки-щёлки уставилась на гостью. «Антонина Степановна»! Давненько не слышала своего отчества.
– Чего это, вдруг? – снова повторила. – У тебя? Ко мне? – присела за стол. – Ты тоже, из этих?
– Нет! Я вот по какому делу. – Саломее кое-что пришлось объяснить.
– Понятно! Вот ведь, жизнь, а? Папашку моего черви уж давно съели, а всё… Щас!
Антонина Степановна налила себе полстакана.
– Для здоровья! Чтоб, так сказать, беседа гладко пошла! А то ведь, не вспомню, пока здоровье не поправлю!
Затем, удивительно легко, поднялась, вскоре вернулась, держа в руках, словно колоду карт, пачку мятых фотографий.
– Видишь?
Бережно достала одну из них. С фотографии смотрели две симпатичные, хорошо одетые девочки.
