«Стояла жуткая жара», – рассказывала мама. «Я знаю эту жару, как бывает в Кали, – думала я, – тебя будто размазывает по земле». Дамы указали ей на стул, она села. Аида де Соланилья взяла печенье и принялась его смаковать.
– Сорок лет, – сказала она, проглотив, – это не старость, а самый мужской расцвет.
– Он меня старше на двадцать один год, – сказала мама.
Солита де Велес, с фиолетовыми ногтями и фальшивой родинкой над губой, затушила сигарету в пепельнице, полной окурков со следами помады.
– И это дает тебе преимущество, – сказала она.
Ее муж, продолжала она, старше на восемнадцать лет, муж Лолы де Апарисио – на двадцать, муж Мити де Вильялобос, их подруги времен луло, на двадцать пять, и у каждой из них отличный брак, пожалуй, такие браки даже лучше тех, в которых супруги ровесники – оба молодые и потому вспыльчивые.
Теперь уже все дамы уставились на мою маму. Она сообщила им, что этот господин носит очки с толстыми стеклами, а еще он лысый, низкорослый и чересчур тощий.
– Хорхе очень хорошо выглядит, – возразила Аида де Соланилья, – я его постоянно вижу в супермаркете. Одежда у него всегда приличная и как следует выглажена.
С этим мама поспорить не могла.
– Он же почти не разговаривает, – сказала она.
– Ну будет тебе, девочка, – ответила Лола де Апарисио, раскрыв испанский веер, – нельзя идти по жизни, в каждом встречном мужчине выискивая минусы, так ведь можно и одной остаться.
Моя бабушка и остальные дамы закивали, глядя на мою маму. Я прямо чувствовала эту жуткую жару, будто удавку на шее.
Во времена моей мамы было принято, чтобы свадьбу оплачивали родители невесты, но мой папа, к радости и облегчению моей бабушки, не позволил ей потратить ни песо и дал маме все устроить по своему вкусу.
Она не хотела праздника – только церемонию в церкви, и все. Она надела белое платье, но не свадебное: просто платье до колен, без фаты и без украшений, а волосы забрала в пучок, закрепив гребнем с цветами. Папа был во фраке, вылитый его папа, только более лысый и старый.
Фотография со свадьбы моих родителей была черно-белая, на деревянном подрамнике. Они стояли у алтаря. На заднем плане – священник, стол и распятие. На переднем – молодожены обмениваются кольцами. Он сияет улыбкой. Она опустила глаза и кажется печальной, но это потому, что она сосредоточена на том, чтобы надеть ему кольцо.
Через две недели моя бабушка умерла от кровоизлияния в мозг.
Поначалу молодые жили на съемной квартире. Дедушкин дом оказался чересчур велик для одной тети Амелии, и его продали, а на вырученные деньги купили две квартиры. Одну маленькую – для моей тети, в нескольких кварталах от супермаркета, который стоял у подножия гор, в Портада-аль-Мар, возле старого района с особняками и новыми зданиями. Другую – для моих родителей, совсем рядом, в районе-близнеце по ту сторону реки.
Предыдущие владельцы квартиры забыли на балконе растение – зеленый паучок с белыми полосами по бокам длинных листьев. Листья выцвели, кончики их подсохли. В бабушкином доме в Сан-Фернандо тоже был такой паучок – до того как умер дедушка и бабушке с мамой пришлось изменить образ жизни. Мама, которая все еще скорбела по родителям, взяла паучок под свою опеку.
Между столовой и балконом были раздвижные стеклянные двери с деревянной рамой. Мама поставила паучок в столовой, пересадила его в горшок побольше, насыпала свежей земли и стала поливать. Она никогда еще не брала на себя заботу ни об одном живом существе и очень обрадовалась, когда паучок вновь зазеленел.
Донья Имельда, кассирша из супермаркета, увидев мамину радость, подарила ей черенок монстеры. Мама посадила его в глиняный горшок и поставила на журнальный столик. Листья монстеры дотянулись до самого пола. Тогда папа принес маме венерин волос, а тетя Амелия подарила ей на день рождения зонтичное дерево.
Квартира стала потихоньку заполняться растениями, пока не превратилась в джунгли. Я всегда думала, что джунгли – это мамины мертвые. Так они родились заново.
Самое первое мое воспоминание – это лестница. Я стою наверху у закрытой загородки и смотрю вниз, на длинную изломанную лестницу, на запретный трамплин, с которого можно было бы нырнуть в чудесную зелень, раскинувшуюся на первом этаже.
Мое второе воспоминание – родительская постель. Мама читает журнал, а я скачу рядом.
– Мамамамамамамама.
И вдруг ее окрик:
– Да что ж такое! Ты что, не можешь посидеть спокойно?!
А может, на самом деле это мое первое воспоминание, но оно кажется мне более новым, потому что я переживала его множество раз. Мама читает журнал, я задираю ей рубашку, чтобы подуть ей в пупок.
– Обязательно все время на мне висеть?
Вот я целую ее руку и локоть.
– Клаудия! Хоть на минуту оставь меня в покое, ради бога.
Вот она причесывается за туалетным столиком, я смотрю на нее, на ее длинные прямые шоколадные волосы, которые так и хочется погладить.
– Может, пойдешь к себе?
Вот уже подросла и, сделав всю домашку, залезаю к маме на кровать.
– Привет, мам.
Она встает с очевидным раздражением, я остаюсь сидеть на кровати с раскрытым журналом.
