— Как почему? — фыркнул дед. — Бездушного будут ловить. Ясно же, что этот гад где-то в Полеске сидит. Всяко город закроют и пока Искупающие не вернутся никого не выпустят. В княжьем Тёмном Отряде есть такой Видящий, что может бездушного от настоящего человека отличить. Пока весь Полесок через него не прогонят, для всех выход, выезд только с его разрешения.
Вот те раз. И зачем тогда я в город иду? Мало того, что застряну в нём без гроша в кармане, так ещё и раскрыть меня могут. Но, куда мне теперь деваться? Вокруг куча солдат. Внезапно передумаю, и дед сразу же меня заподозрит, не смотря на года. Ещё ор подымет.
— Прямо всех-всех проверят? — беспечно бросил я, словно не веря Онуфрию.
— Ну, не прямо всех-всех, — согласился дед. — Мы с тобой, как и всё старичьё с детворой, им, допустим, без надобности. На бездушных не тянем. А по возрасту кто подходит — всех глянут.
— И баб?
— А что бабы? Бездушные бабы тоже до Ойкумены доходят нет-нет. Баб тоже пощупают. Тщательно, — хохотнул старик. — И не только Видящий.
Онуфрий не ошибся. С внешней стороны ворот стоящие там двое дружинников лишь взымали с въезжающих мзду, а вот с внутренней целый десяток служивых настойчиво разворачивал всех желающих выйти и выехать. Нам с дедом ничего не сказали, только обругали меня, когда я чуть не задел торчащей из вязанки палкой одного из солдат.
Кое-как просочившись через образовавшийся у ворот затор, мы с Онуфрием выбрались на довольно широкую улицу, в дальнем конце которой виднелся возвышающийся над соседними домами высокий каменный терем. До него было навскидку с версту. Если это — дворец местного князя и стоит он, как полагается, аккурат в самом центре Полеска, то старик вполне логично считает, что порвавший плоть мира бездушный нашёл шар где-то в городе. Причем, где-то на этой его стороне, что повёрнута к лесу.
— Идём к рынку, — сообщил дед. — Я там хворост одной жадной заразе пристрою, а тебе покажу, кому ягоду сдать. У тебя туес полный хоть?
— Под самую крышечку.
— Тогда грошей десять-пятнадцать дадут, — прикинул Онуфрий. — Я сторгуюсь. Тебя обдерут. Крупы купим на кашу, а на остаток у меня койку снимешь. Ты старику помог, я тебе тоже добром отплачу. По три медяка за ночь — это бесплатно, считай.
Фух… Вот и решилась проблема. Я уже было и сам собирался попроситься к старику на постой, но Онуфрий меня опередил. Повезло мне с ним. Прямо очень. Где бы я сейчас себе угол без денег искал бы? Бобы — они ценность немалая, но попробуй их здесь продать, когда не знаешь к кому с этим делом идти, а за ягоду мне жалкие гроши дадут. Что той ягоды?
— Ой, спасибо тебе, деда! Выручил, — поблагодарил я сердобольного старика. — А то я, как услышал от тебя, что город на время закроют, перепугался уже — вдруг с работой не сложится? Если не найду сегодня к кому наняться, чтобы с углом под житьё, то обязательно к тебе на постой попрошусь.
— Не, сегодня уже поздно дёргаться, — махнул рукой дед. — Глянь, куда уже солнце забралось. Вечер скоро. Такие дела утром надо решать. Сегодня точно у меня погостишь, а там я тебе подскажу, где стоит насчёт работы спросить.
— Буду очень тебе благодарен, деда, — прокряхтел я. — А далече ещё нам идти?
— Подустал? Не боись — уже близко. Чай, не к княжьему терему топаем. За пекарней вон повернём — и, считай, у торговых рядов. Где ты видел, чтобы базар далеко от ворот был?
Пока топаем по улице, верчу головой влево-вправо. Обычные люди в обычной одежде, обычные, в основном деревянные дома, обычные повозки и телеги, запряжённые обычными лошадьми. Полесок ничем не отличается от виденных мной в других поясах городов. Живут здесь не сильно богато. Вывески над лавками простенькие, под ногами никакой брусчатки и плитки — только утоптанная земля, кое-где переложенная старыми досками возле входов в дома. Не знай я, что вокруг Ойкумена, решил бы, что в Предземье вернулся.
Базар, на который мы пришли минут через десять, занимал собой приличных размеров кусок свободного от домов пространства, заключённого в зажатый четырьмя улицами квадрат. Прикрытые тряпичными и дощатыми навесами лавки торговцев убегали вглубь торжища заполненными народом рядами. Толчея, галдёж, всевозможные, далеко не всегда приятные запахи. Старик сразу же потащил меня к разбитому на углу базара шатру, под матерчатой крышей которого лежали сложенные в высоченные поленницы колотые дрова и наваленные в огромную кучу вязанки хвороста, но не такого, как наш, а ровненького — палочка к палочке.
— По реке лесорубы сплавляют, — кивнул дед на дрова. — Только я на своём горбу приношу. У них ветки сушёные, у меня чистый хворост. Для растопки такой куда лучше подходит. Морды кривят, а всё равно берут, йоки жадные.
С показным облегчение я сбросил ношу на землю, и старик потащил хворост волоком к балагану. Если деда послушать, тут вокруг жмот на жмоте. Все у Онуфрия жадные. Вон, как с базарным торгуется. Тот старику: «Маловата вязанка. Вчера больше была.», он ему: «Брешешь! Сегодня даже поболе набрал. Еле допёр.». Ага, пёр он, как же. Но у них так, похоже, всегда торг ведётся.
