Безграничная полностью

Люси молча смотрит на меня, ее хватка на руке моего брата усиливается, я чувствую ее ненависть ко мне, но так же и ее страх. Она хочет сделать мне больно, разорвать меня на две части своим лезвием, отомстить за сестру, чтобы заслужить уважение своего отца, но она боится меня. Боится Кристиана. Глубоко внутри, она трусиха.

— Мы уходим, — говорит Кристиан. — Сейчас.

— Я не собираюсь идти с вами, — отвечает Джеффри.

— Заткнись, — огрызаюсь я. — Я вытащу тебя отсюда.

— Нет, — говорит Люси, ее голос намного спокойнее, чем я могу чувствовать то, что таится в ней.

— Ты не вытащишь его. — Она сладко улыбается Джеффри. — Я могу все это объяснить, малыш, обещаю, но сначала, я должна кое с чем разобраться. Ты останешься здесь, ладно? Я должна отойти на минуту, но я вернусь. Хорошо?

— Хорошо… — соглашается Джеффри, хмурясь. Он запутался, но он доверяет ей.

Она наклоняется и мягко целует его в губы, и он расслабляется. Затем она отпускает его, что шокирует меня, ведь она освобождает его без боя. Я готовлю себя к внезапной атаке в грудь, но она проходит мимо меня, не смотря в мою сторону. Потом я чувствую, что она намерена делать. Она идет в клуб, в трех кварталах отсюда. Чтобы найти своего отца. Обрушить на наши головы целый мир боли. Она надеется, что Азаэль разорвет нас всех: меня, Кристиана и Анжелу на крошечные груды золы. Когда она вне поля зрения, я поворачиваюсь к Джеффри, который вернулся к протиранию стола.

— Джеффри. Джеффри! Посмотри на меня. Слушай. Мы в аду. Мы должны идти, сейчас, так что мы сможем сесть на поезд, чтобы выбраться отсюда.

Он качает головой.

— Я сказал тебе, я должен работать. Я не могу уйти.

Он переходит к другому пустому столу и начинает складывать тарелки.

— Это не место, где ты работаешь, — говорю я, стараясь сдерживать свой голос. — Это ад. Преисподняя. Подземный мир. Он выглядит как пиццерия, но это не она. Это лишь отражение земли. Это ненастоящая пицца, видишь? — я пересекаю стол и хватаю кусок пиццы с тарелки, держа его перед лицом Джеффри. Она как кусок сырого картона: серая и аморфная, растворяется в моей руке. — Она ненастоящая. Здесь нет ничего настоящего. Ничего твердого. Это ад.

— Нет такого понятия, как ад, — бормочет он, его взгляд на пицце, смутно обеспокоенный. — Это то, что придумали церковные люди, чтобы пугать нас.

— Это тебе сказала Люси?

Он не отвечает, но я вижу по его глазам, что он начинает сомневаться.

— Я не помню.

— Пошли со мной, и мы сядем на поезд, и все снова станет ясным. Обещаю.

Он сопротивляется, когда я тяну его за руку.

— Люси сказала, что скоро вернется. Она сказала, что все объяснит.

— Нечего объяснять, — говорю я Джеффри. — Все просто. Мы в аду. Нам надо выбираться. Люси — Черное крыло, Джеффри. Она привела тебя сюда.

Он качает головой, его челюсть сжата.

— Нет. Это невозможно.

Кристиан расхаживает у двери, не желая больше ждать. — «Ты должна уйти сейчас».

Я поворачиваюсь к Джеффри.

— Пошли, Джеффри. Поверь мне. Я твоя сестра. Я единственная семья, что у тебя есть. Мы должны держаться вместе. Это то, что говорила нам мама, помнишь? Сделай это сейчас ради меня.

Его серебристые глаза мрачные, и я чувствую за своей разрушающейся стеной, как больно ему от того, что произошло: необъяснимое ведение, его отказ принять его; то, что все всегда касалось меня, и никогда его; папа нас бросил; мама умерла, и оставила его с вопросами без ответов; все превратилось в пепел прямо у него на глазах. Все ушли и никого с ним не осталось, кроме Люси, и он знает, что в ней отсутствует что-то важное, он не знает, его ли это вина, тот ли он человек, которым должен быть, но он не хочет потерять и ее. «Кто я?» — думает он. «Почему я здесь? Почему мне всегда должно быть так больно? Почему никогда, никогда не становится легче?»

И он хочет, чтобы это просто прекратилось.

Он хочет быть мертвым.

— Ох, Джеффри, — выдыхаю я. — Не думай так, — я обнимаю его руками. — Я люблю тебя, я люблю тебя, — повторяю я снова и снова. — И мама любит тебя, и папа любит тебя; мы все безумно тебя любим. Не думай так.

— Мама умерла. Отец ушел. Ты занята, — отвечает он, не меняя интонацию.

— Нет. — Я отстраняюсь и смотрю в его глаза; слезы текут по моему лицу. Я касаюсь рукой его щеки, то, как сделала раньше с Семъйязой, и наполняю его воспоминаниями о маме на горе этим днем, надеясь, что он сможет получить их, фокусируясь на моменте, когда я только сказала ей о Джеффри, как счастлива она была от мысли о нем. Затем я показала ему рай. Мама идет в далеком свете. Его тепло. Покой. Протяженный след любви от нее.

— Разве ты не видишь? Это настоящее, — шепчу я.

Он смотрит на меня, в его глазах блеск слез.

— Пошли домой, — произношу я.

— Хорошо, — он кивает. — Хорошо.

Вздох облегчения покидает меня. Мы идем к двери. Кристиан практически подпрыгивает на ногах, осматриваясь вокруг, будто каждая тень собирается прыгнуть на нас.

— «Там», — произносит он, смотря на запад, на угасающий свет. — «Что-то приближается».

Я хватаю Кристиана за руку, все еще удерживая Джеффри.

— Пошли.