— Нет более подходящего времени, чем настоящее, — говорит он, и я могу сказать, что он полагает, что это прекрасная шутка. Он направляется к велосипеду, чтобы поднять его, после чего мы вместе медленно возвращаемся к «Робл».
— Как в университете обстоят дела? — спрашивает он, как и любой другой послушный папа.
— Прекрасно.
— Как твоя подруга?
Я нахожу странным, что он спрашивает о моих друзьях.
— Э-э — какая именно?
— Анжела, — говорит он. — Она причина того, что ты приехала в Стэнфорд, не так ли?
— О-о. Да. Думаю, именно она.
По правде говоря, я еще не общалась с Анжелой, с того дня в «MemChu», почти три недели назад. Я позвонила ей в прошлые выходные и спросила, не хочет ли она пойти на новый кровавый фильм ужасов, который вышел на Хэллоуин, а она от меня отделалась. «Я занята» — это все, что она сказала.
В последнее время я видела ее соседок по комнате чаще, чем её саму: с Робин мы встречаемся в классе истории искусства по понедельникам и средам, да и много раз мы вместе пили кофе; а вместе с Эмми мы всегда одновременно появляемся в столовой, чтобы позавтракать, садясь за один столик, где и возникает буря. Именно благодаря им я знаю, что Анжела либо болтается в церкви, либо отсиживается в своей комнате, приклеенная к своему ноутбуку или чтению толстенных книг. Происходит явно что-то более интенсивное, нежели то, что обычно с ней происходит. Думаю, причиной всему является ее навязчивая цель — ее одержимость числом семь, парнем в сером костюме и всем, что с этим связано.
— Я всегда любил Анжелу, — говорит папа, вздрагивая и обращая внимание на меня, потому что, насколько я знаю, он только познакомился с ней. — Она — очень страстная натура, в ней бурлит желание делать то, что правильно. Тебе следует присматривать за ней.
Я мысленно ставлю галочку возле пункта «позвонить Анжеле, как только появится минутка». Когда мы подошли к «Робл», папа встал, вглядываясь на здание с изображением плюща на фасаде, пока я ставила велосипед.
— Хочешь увидеть мою комнату? — спрашиваю я.
— Может быть, позднее, — говорит он. — Прямо сейчас мы должны найти место, где никто нас не потревожит.
Не думаю, что мы найдем место лучше, чем подвал общежития, в котором есть комната без окон. Люди используют её в основном для телефонных звонков, когда не хотят беспокоить своих соседей по комнате.
— Это лучшее, что я могу найти в столь короткие сроки, — говорю я, пока веду папу туда. Отперев дверь, я держу ее открытой, чтоб он мог оглядеть помещение.
— Прекрасно, — говорит он, заходя внутрь.
Я нервничаю.
— Мне стоит размяться? — Мой голос звучит немного странно в этой маленькой комнатке. Здесь пахнет грязными носками с примесью кислого молока.
— Сначала мы должны решить, где ты хотела бы тренироваться, — говорит он.
Я жестом указываю вокруг нас. — Здесь.
— Это отправная точка, — говорит он. — Необходимо определиться с конечной.
— Хорошо. Какие есть варианты?
— Любые, — отвечает он.
— Пустыня Сахара? Тадж-Махал? Эйфелева Башня?
— Думаю, мы создадим настоящее зрелище, практикуя фехтование на Эйфелевой Башне. — Он слегка усмехается, после чего снова становится серьезным. — Попробуем какое-нибудь место, которое ты хорошо знаешь. Место, где тебе будет комфортно и спокойно.
Это легко. Даже не задумываясь, я через пару секунд произношу:
— Окей, забери меня домой, в Джексон.
— Считай, что это и есть Джексон. — Папа продолжает стоять передо мной. — Мы сейчас на пересечении границ.
— А что такое пересечение границ? — спрашиваю я.
— Это... — Он подыскивает слова. — Изгиб во времени и пространстве, позволяющий перемещаться из одного места в другое очень быстро. Первый шаг, — добавляет он резко, — Сияние.
Я ждала, что прямо сейчас что-то случится, но ничего не произошло. Я смотрю на папу. Он выжидающе кивает головой на меня.
— Это то, что мне нужно сделать?
— Ты ведь делала это раньше, не так ли? Ты призвала свою мать вернуться из ада.
— Да, но я не знаю, что именно я тогда сделала.
— Всего понемногу, моя дорогая, — говорит он.
Я сглатываю.
— Такое ощущение, будто я сейчас похожа на одно из зданий Рима? Возможно, нам стоит начать с чего-то меньшего. — Я закрываю глаза, пытаясь сконцентрироваться, перестать думать, прекратить анализировать, при этом стараясь просто быть собой. Я слушаю свое дыхание, высвобождающееся из моего тела и стремящееся опустошить меня, уйти от меня потому, что только тогда я смогу достичь нужного спокойствия внутри себя, которое является частью света.
— Хорошо, — бормочет папа, и я открываю глаза, видя золотистое Сияние, омывающее нас.
— В этом состоянии, — говорит он, — у тебя есть доступ ко всему, что ты попросишь. Ты просто должна научиться спрашивать.
— И все? — скептически спрашиваю я.
— Если ты спросишь и поверишь в это, то, да. Больше ничего.
— Получается, если я действительно захочу чизбургер, как, например, сейчас...
Он смеется, и звук разносится эхом вокруг нас, словно хор колокольчиков. Его глаза цвета расплавленного серебра, и в этом свете его волосы блестят.
