Сейчас он стоял в дверях, придав своей круглой, наглой физиономии фальшиво-благоговейное выражение.
– Извините, – произнес он, – это Первая методистско-епископальная церковь? – (Тут все засмеялись, даже Бэзил.) – Я просто не знал. Думал, либо церковь не та, либо скамья занята.
Они снова рассмеялись, хотя и с некоторым смущением. Бэзил выждал, пока Хьюберт усаживался рядом с Эвелин Биби. Затем читка возобновилась, но слушатели как околдованные глазели на Хьюберта, который пытался балансировать на задних ножках стула. Под этот скрипучий аккомпанемент Бэзил вынужден был продолжать. В конце концов он отчаялся («Давай, что ли, тебя послушаем, Хьюб»), и общее внимание опять переключилось на пьесу.
Бэзил читал более часа. Когда он в конце концов закрыл тетрадь и смущенно поднял взгляд, на веранде раздались внезапные аплодисменты. Он тщательно следовал всем канонам, и результат, при всем своем гротеске, в самом деле получился увлекательным: пьеса состоялась. Потом он еще задержался, поболтал с мисс Халлибертон и отправился домой сквозь августовскую тьму, сияя от восторга и понемногу репетируя про себя.
В течение первой недели репетиции сводились к тому, что Бэзил метался от сцены в зрительный зал и обратно, крича: «Нет! Смотри, Конни, ты должна входить вот так!» А потом стало происходить непредвиденное. Как-то раз на репетицию заявилась миссис ван Шеллингер, которая, дождавшись окончания, провозгласила, что не позволит Глэдис играть в «пьесе про негодяев». У нее созрело предложение избавиться от криминального элемента – например, заменить двух комических мошенников «двумя забавными фермерами».
Бэзил выслушал это с ужасом. После ее ухода он заверил мисс Халлибертон, что менять ничего не будет. К счастью, вставную роль кухарки удалось вычеркнуть без особого ущерба, но отсутствие Глэдис сказалось в другом. Она, «самая благовоспитанная девочка в городе», была спокойной и покладистой; с ее уходом на репетициях начался форменный бедлам. Те, кому достались лишь скупые реплики («Пойду спрошу миссис ван Бейкер, сэр» в первом акте или «Нет, мэм» – во втором), пускались во все тяжкие от безделья. Так произошло и теперь:
– Прошу, уймите эту собаку или отведите ее домой!
Или:
– Где горничная? Не спи, Маргарет, умоляю!
Или:
– Что тут смешного? Чего вы ржете?
Все труднее и труднее становилось проявлять такт в отношении Хьюберта Блэра. Если не считать его нежелания учить роль, он был вполне удовлетворительным персонажем, но вне сцены с ним не было сладу. Он без конца разыгрывал собственные сценки перед Эвелин Биби: гонялся за ней по залу с видом пылкого влюбленного, бросал через плечо арахис с таким расчетом, чтобы орехи откуда ни возьмись летели на сцену. Когда кто-нибудь из постановщиков призывал его к порядку, он бормотал: «Да заткнись ты!» – причем так, чтобы Бэзил не слышал, но догадывался.
Зато Эвелин Биби оправдала все ожидания. На сцене она привлекала к себе всеобщее трепетное внимание, и Бэзил, отдавая ей должное, дописал ее роль. Он завидовал полусентиментальному удовольствию, которое Эвелин и Хьюберт получали от совместных сцен, и терзался смутной, обезличенной ревностью, когда эти двое после репетиций почти каждый раз вместе садились в автомобиль Хьюберта.
Так продолжалось две недели; а однажды Хьюберт, опоздав на час, кое-как отыграл первое действие и сообщил мисс Халлибертон, что идет домой.
– Зачем? – призвал его к ответу Бэзил.
– Дела есть.
– Важные?
– А тебе обязательно знать?
– Да, обязательно, – вспылил Бэзил, но тут вмешалась мисс Халлибертон.
– Никто не должен сердиться. Хьюберт, Бэзил просто хочет сказать… если дело не очень важное… ну, мы ведь все чем-то жертвуем ради успеха нашей пьесы.
Хьюберт всем своим видом изображал скуку.
– Мне надо в город – отец просил за ним заехать.
Он холодно посмотрел на Бэзила, словно подначивая его оспорить правдивость такого объяснения.
– Но ты и так на час опоздал – почему? – не унимался Бэзил.
– Потому что пришлось помогать матери.
Вокруг них уже собралась кучка наблюдателей, и Хьюберт обвел их победным взглядом. Речь шла о священной обязанности, и только Бэзил понимал, что это пустая отговорка.
– Чушь! – бросил он.
– Это ты так считаешь… Пузырь.
Сверкая глазами, Бэзил на шаг подступил к нему:
– Что ты сказал?
– Я сказал «Пузырь». Это же твоя школьная кличка, разве нет?
Что правда, то правда. Прозвище тянулось за ним из школы. Побледнев от ярости, он в то же время ощутил неизбывную беспомощность, когда понял, что прошлое всегда будет идти за ним по пятам. Вокруг него сомкнулось кольцо насмешливых и любопытных школьных физиономий.
– Уходи! – сдавленным голосом выговорил Бэзил. – Чего ждешь? Иди отсюда!
Хьюберт в который раз хохотнул, но счел за лучшее отступить, когда Бэзил сделал еще один шаг.
– Я твою пьесу в гробу видел. С самого начала.
– Вот и уходи!
– Что ты, Бэзил! – Рядом с ними взволнованно засуетилась мисс Халлибертон.
Но Хьюберт опять разразился смехом и поискал глазами свою кепку.
– Балаган этот меня не колышет, – фыркнул он.
Неторопливо и франтовато повернувшись, он вразвалку вышел за дверь.
