Подозревая, что сейчас ее лицо примет жалкое выражение, Энтони отвернулся и намеренно сделал шаг в сторону; когда же он нервно дернулся назад, перед ним закрывалась стеклянная дверь: Джозефину как ветром сдуло.
– Джозефина! – окликнул он в бессильной жалости, но ответа не последовало.
С упавшим сердцем, он немного подождал и услышал, как отъезжает автомобиль.
У своего дома Джозефина отблагодарила Эда Бимента, которого удачно использовала, искрой надежды, вошла через боковую дверь и поднялась к себе в комнату. Окно было открыто; торопливо переодеваясь, чтобы ехать на свадьбу, она стояла на сквозняке, желая простудиться и умереть. Увидев свое отражение в зеркале ванной комнаты, она не выдержала, присела на край ванны и тихонько всхлипнула, как будто прочищала горло, а вслед за тем принялась полировать ногти. Выплакаться можно было и ночью, в постели, когда все уснут, а сейчас день всего лишь клонился к вечеру.
Обе сестры вместе с матерью стояли бок о бок во время венчания Мэри Джексон и Джексона Диллона. Церемония была грустной и сентиментальной: она знаменовала конец прекрасной, блистательной юности девушки, которая пользовалась всеобщим восхищением и любовью. Наверное, никто из присутствующих не увидел в этом действе символов завершения целой эпохи, но с высоты десятилетия им бы показалось, что некоторые детали уже припорошены нелепостью вчерашнего дня, а то и подернуты лавандой дня позавчерашнего. Невеста подняла фату, улыбаясь своей трогательно-серьезной «милейшей» улыбкой, но со слезами на глазах, а потом обвела взглядом подруг и широко раскинула руки, будто желая их всех обнять в последний раз. Затем она повернулась к молодому мужу, серьезному и безупречному под стать ей, и сказала одними глазами: «Свершилось. Я вся твоя навек».
Сидя на скамье, Констанс, которая была одноклассницей невесты, откровенно рыдала, и сердце стучало у нее в груди, как в гулком склепе. Рядом с ней Джозефина являла собой не столь однозначное зрелище: она пристально наблюдала. Ее глаза напряженно смотрели вперед, но раз-другой из них выкатились одинокие слезинки; тогда ее лицо, будто напуганное этим ощущением, становилось чуть более жестким, а губы застывали в дерзкой неподвижности, как у ребенка, которому приказано не озорничать. Шевельнулась она лишь однажды, когда чей-то голос у нее за спиной произнес: «А ведь это малышка Перри. Само очарование, правда?»; тогда она повернула голову к витражам, чтобы неизвестные обожатели полюбовались ее профилем.
Потом родные Джозефины отправились на банкет, так что ужинала она в одиночестве, вернее, с младшим братом и его нянькой – что, в сущности, не делало никакой разницы.
Ее душа опустела. В этот вечер Энтони Харкер, «глубоко любимый… нежно любимый… глубоко, нежно любимый», любил другую, целовал ее уродливую, ревнивую физиономию; вскоре ему суждено было растаять навсегда, вместе со всеми своими ровесниками раствориться в браке без любви, чтобы оставить на ее долю мир Тревисов де Коппетов и Эдов Биментов, которые были такой легкой добычей, что не стоили даже улыбки.
У себя наверху она вновь порадовалась, когда зашла в ванную комнату и увидела себя в зеркале. А вдруг ей выпадет умереть этой ночью во сне?
– Ах, какая жалость, – прошептала Джозефина.
Распахнув окно, она сжала в руке единственное напоминание об Энтони, большой носовой платок с его инициалами, и удрученно забралась под одеяло. Простыни еще не согрелись ее теплом, когда в дверь постучали.
– Письмо, с нарочным доставлено, – объявила горничная.
Включив лампу, Джозефина распечатала конверт, взглянула на подпись, потом опять на адрес, и грудь ее затрепетала под ночной рубашкой.
Письмо растянулось на четыре страницы. Где-то в середине было сказано, что разница в возрасте не играет никакой роли, а заключительные слова гласили:
