Не замедляя шага, они уже почти дошли до тетушкиной калитки.
– Вот здесь я живу, – сказала Джозефина.
– Тогда прощаюсь.
– В чем дело? – изумилась она. – Как можно позволять себе такой тон?
Одними губами он произнес:
– Виноват.
– Не иначе как вы торопитесь домой, чтобы полюбоваться на себя в зеркало.
Она знала, что это не так. Свою красоту он нес почти виновато. Однако ее колкость задела его за живое: он остановился как вкопанный, но тут же отступил на шаг назад.
– Извините за неучтивость, – выдал он. – Просто я не привык к женскому обществу.
Она так оторопела, что не нашлась с ответом. Но когда к ней постепенно вернулось самообладание, она безошибочно прочла на его лице какую-то странную усталость.
– Могли бы перекинуться со мной парой слов – обещаю держать дистанцию.
После секундного колебания он нерешительно присел на перекладину изгороди.
– Если вас настолько пугают женщины, как вы собираетесь с этим бороться? – поинтересовалась она.
– Уже поздно.
– Бороться никогда не поздно, – убежденно возразила она. – Иначе полжизни проходит мимо. Разве у вас нет желания вступить в брак, завести детей, найти свою вторую… точнее, найти свое счастье?
В ответ он лишь поежился.
– Раньше я и сама была ужасно застенчивой, – солгала она из лучших побуждений. – Но увидела, что полжизни проходит мимо.
– Мое желание мало что значит. Дело в том, что это для меня больная тема. Минуту назад мне хотелось побить вас камнями. Знаю, это ужасно, а потому, если позволите…
Он спрыгнул с перекладины; Джозефина торопливо воскликнула:
– Постойте! Это нужно обсудить.
Молодой человек неохотно задержался.
– Понимаете, в Чикаго, – продолжала она, – мужчина с вашей внешностью мог бы заполучить любую девушку. Они бы просто вешались ему на шею.
Он, похоже, расстроился еще сильнее; лицо его омрачилось такой печалью, что Джозефина невольно подалась к нему, но он тут же занес ногу над перекладиной.
– Хорошо. Сменим тему, – сдалась она. – До чего же здесь унылые места, верно? В Лейк-Форесте я считалась легкомысленной, и родители сослали меня в это захолустье, где я целый месяц промучилась от убийственного безделья. А вчера выглянула в окошко – и увидела вас.
– Что значит «легкомысленной»? – не понял он.
– Ну, кокеткой, что ли, вертихвосткой.
Он выпрямился, не оставляя сомнения в своих намерениях.
– Мне в самом деле пора. Понятно, что в женском вопросе я полный профан, но тут уж ничего не попишешь.
– Завтра встретимся?
– Боже упаси!
Джозефина разозлилась; дневной запас безропотности иссяк. Холодно кивнув, она стала удаляться по аллее.
– Подожди!
Теперь, когда их разделяло тридцать футов, его робость как рукой сняло. Джозефина с трудом преодолела искушение броситься назад.
– Завтра я буду здесь, – равнодушно бросила она.
Неспешно приближаясь к дому, она осознала – скорее благодаря интуиции, нежели логике, – что какие-то вещи остаются за гранью ее понимания. Обычно робкие молодые люди не вызывали у нее интереса; робость – это непростительный грех, белый флаг, отказ от борьбы. Но сейчас, когда незнакомец скрылся из виду, она представила его таким, каким он явился ей вчера: беззаботным, пусть даже высокомерным, но вполне жизнерадостным. В который раз она задалась вопросом: неужели склока между их семьями могла так повлиять на его настрой?
Несмотря на их бесплодную беседу, она пребывала в отличном расположении духа. Казалось, само сияние заката внушало ей, что завтра все получится. Гнетущее ощущение, что она чахнет в этой дыре, улетучилось. Парень, который прошел вчера под ее окном, был способен на все: на любовь, на сильные страсти, даже на отчаянное безрассудство, устоять против которого она не могла.
Мать поджидала ее на веранде.
– Я хотела поговорить с тобой наедине, – сказала она, – потому что тете Глэдис, как мне кажется, было бы обидно видеть твою радость. Завтра мы возвращаемся в Лейк-Форест.
– Мама!
– Завтра Констанс объявляет о своей помолвке и о бракосочетании, которое состоится через десять дней. Малькольм Либби работает в Государственном департаменте; его отправляют за границу. Чудесно, правда? Твоя сестра сегодня распахнет для гостей двери нашего дома в Лейк-Форесте.
– Замечательно. – После секундного промедления Джозефина повторила с большей убежденностью: – Просто замечательно.
Лейк-Форест – от предвкушения у нее зашлось сердце. Но чего-то здесь не хватало, как будто биг-бенд пропустил коронное соло на трубе. В течение пяти недель она всеми фибрами души ненавидела Островную Ферму, а сейчас, в подступающих сумерках, вдруг испытала нечто похожее на жалость и слегка устыдилась предстоящего дезертирства.
За ужином это странное ощущение не проходило. Джозефину время от времени охватывали радужные предчувствия, которые начинались словами: «Как здорово будет…» – но блистательные перспективы быстро тускнели, сменяясь покоем сродни покою этих мичиганских вечеров. Вот чего не хватало в Лейк-Форесте – покоя, на фоне которого случаются события и возникают люди.
