Я всматривался в зеркало часами, пытаясь определить типы своих черт, классифицировать их, но не мог. Они расплывались у меня перед глазами. Иногда нос казался большим, иногда маленьким. Лоб – то широким, то узким. Подбородок – то упрямо выпирающим, то безвольным. Этот калейдоскоп сводил меня с ума. Иногда я казался себе не человеком, а неопределенным существом – бесплотным и бесполым, пребывающим на границе между видимым и невидимым мирами. Нужно было внести в этот вопрос ясность. Мое тело требовало четкости. Я не мог больше выносить этой… невыраженности!
Когда я впервые приставил конец лезвия к коже чужого лица, когда надавил на него, доставая металлом до черепа, когда рассек податливую плоть и теплая кровь брызнула мне в глаза, я понял, что нахожусь на единственно верном пути, и возрадовался, ибо не каждому удается обрести такое знание, особенно если до сих пор он пребывал на распутье и не знал, куда пойти.
Я кромсал лицо своего врага и поглощал его, насыщаясь плотью и кровью, обрастая ею, становясь материальней и реальней с каждым проглоченным куском! Меня охватывало возбуждение, я словно увеличивался в размерах, накрывая свою жертву черной тенью, и, наконец, она исчезала, таяла, как когда-то таял я сам. Чем меньше оставалось от ее лица, тем сильнее я ощущал свою связь с этим миром и тем призрачней становились жалкие останки моего врага!
Поистине мудры были древние, пожиравшие тела сильных и отважных, чтобы обрести их качества. Эта забытая ныне практика кажется цивилизованному человеку дикой и отвратительной, но стоит раз попробовать и понимаешь: заклеймить и опорочить истину еще не значит превратить ее в ложь!
Подобно предкам, я ем человечину не для насыщения. Гастрономические достоинства этого мяса меня не интересуют. Этим я отличаюсь от своих известных современников – таких, как, например, Дорангель Варгас, который в девяностых оказался в психиатрической клинике после того, как в его доме обнаружили останки пропавшего человека, около десяти черепов и человеческие внутренности. Варгас говорил, что ел органы так же, как другие едят груши, и утверждал, что никого не убивал, а употреблял мертвечину.
