– И последний вопрос. Вы бы хотели, чтобы у вас был домашний питомец?
Давид медленно поднял взгляд на Александру.
– Вы смеетесь? – усмехнулся он. – Я сам сейчас как питомец.
– Хорошо, Давид, спасибо за ответы.
Он кивнул и опустил взгляд.
«Что же ты прячешь в себе, Давид? Что так сложно вытянуть из твоей памяти, почему она так упряма?»
– Вишневский! – радостным голосом сказал в трубку Борис Дробин.
– У тебя хорошие новости?
– Можно и так сказать.
– Сомневаюсь, что новости вообще могут быть такими. Хочешь сказать, что ветеринар сознался?
– Нет, не настолько хорошие.
– Придержи его еще немного, как только эксперты дадут мне информацию, я смогу вынести обвинение. А пока они не должны пересекаться с братом.
– Вот нравится мне твоя уверенность, Вишневский. Не теряешь хватку.
– Говори уже, что за новость.
– Я знаю, кто ваша жертва.
– Ты знаешь, кто этот Давид?
– Знаю, записывай. Давид Геллер, двадцать четыре года, мать – Розана Геллер, родила пацана поздно, ей сейчас за семьдесят, находится в хосписе с раком четвертой стадии. Буквально вчера написала заявление о его пропаже, пришло в отдел ориентировкой. Я подумал, что это ваш клиент.
– Уверен, что это он?
– На девяносто девять процентов. В сводке указано, что она узнала его, когда по телевизору показали.
– Ясно. Что за хоспис?
– Отправлю тебе адрес. Сам поедешь?
– Да.
– Ты не рад, что ли?
– Рад. Одной проблемой меньше. У нас все силы ушли на то, чтобы выяснить его личность. Психотерапевт, гипнозы и все такое. Уже устал с ним возиться. Обрадую всех, как только смогу дозвониться. Они, видишь ли, в закрытой частной клинике, без телефонов, до сих пор выясняют его личность и все, что произошло.
– Ну а с голосом-то что?
– Я не знаю, как выбить из ветеринара и его брата признание.
– Это не ко мне, я больше таким не занимаюсь. У тебя совсем нет доказухи?
– Совсем. Только звонки, эти чертовы конфеты и бесполезные показания свидетеля. И то… Это не назовешь доказухой, как ты выражаешься. И ты сам знаешь, что они оба отказываются давать показания. И я увяз по уши… Я теперь молюсь только на экспертов, лишь бы было совпадение генотипов. А пока что у них у каждого по адвокату и просто все сыпется.
– Результаты когда? Эксперты там шевелятся вообще?
– Шевелятся. Обещали в ближайшее время. Но они только недавно получили образец.
– Сколько ждать? Ты же понимаешь, что я не смогу его долго держать.
– Говорю же, в ближайшее время. Обещали позвонить, как только будет результат.
– Сам сейчас куда?
– Хочу проведать Розану Геллер. Может быть, она что-то знает.
Вишневский договорил с Дробиным и еще раз набрал Лизу, чтобы они заканчивали со своими гипнозами, но телефон так и был недоступен.
Шторы по-прежнему были задернуты, и мягкий свет ламп разливался по кабинету, касаясь предметов и лиц, придавая им уютное бархатное тепло. Все было подготовлено. Давид закрыл глаза, его тело расслабилось, и Александре удалось быстро ввести его в нужное состояние. Ей стоило поблагодарить Давида за это, не каждый пациент способен достигнуть такой глубины.
– Где вы сейчас находитесь?
– Тут хорошо. Это пшеница, она колется и шуршит. Лето. Опять лето. Солнце светит.
– Оставайтесь там, Давид. – Начало положено. Он всегда открывал сеанс с этой картины. – Что вы еще видите?
Он сощурился.
– Я не вижу. Слышу.
– Попробуйте обернуться к этому звуку.
– Это ветряные мельницы.
– Хорошо, Давид. Сколько вам сейчас лет?
Его лицо исказилось, пальцы сплелись, но вместо ответа он просто пожал плечами.
– Это твое детство? – спросила она, будто обратилась к маленькому мальчику.
– Да, – тихо произнес он.
– С тобой есть кто-то рядом?
Давид не ответил.
– Давид, с вами кто-то есть? – спросила она иначе.
Его лицо менялось и кривилось в гримасах, сплетенные пальцы начали изгибаться, тело стало непослушным.
– Давид.
Он вскрикнул, его губы задрожали, а мышцы лица застыли в оцепенении.
Никогда прежде она не видела, чтобы состояние транса было таким глубоким.
– Давид, я буду считать от одного до пяти, и с каждым числом вы будете возвращаться в полное сознание. Один… – Она надеялась, что это простое действие поможет ему вернуться.
– Раз, два, три, четыре, пять… я иду… – искаженная улыбка заняла место на дрожащих губах. Он засмеялся. Детским заливистым смехом.
Внутри камнем оборвалось что-то. Утратить контакт с пациентом было самой грубой ошибкой.
Но внезапно его лицо стало серьезным, будто он переключился на другую сцену.
– Давид, вы слышите меня?
– Да, – спокойно ответил он.
– Где вы сейчас?
Он молчал, хмурил брови.
– Давид?
Реакции не последовало.
Напряжение только нарастало. Она внимательно изучала его лицо: брови сдвинуты, губы плотно сжаты. Это мгновение тянулось как вечность.
– Давид, я здесь, с вами, – мягко произнесла она, стараясь удержать его, но он не отвечал, он будто был заперт где-то очень далеко в собственных воспоминаниях.
– Вы можете сказать мне, если вас что-то беспокоит, – продолжила Александра, пытаясь найти путь к восстановлению контакта.
