А когда надо было рассказать о месте, которое больше всего поразило меня, я рассказала о Помпеях. Мы приехали туда с родителями из Неаполя на автобусе с туристами и слушали экскурсию на итальянском языке. Я поначалу с трудом понимала быструю итальянскую речь, отдельные слова мне были непонятны, и папа мне тихонечко переводил. Но очень скоро экспрессия гида передалась мне и я стала понимать всё, что говорят. И живо представила себе древнее величие и страшную трагедию Помпеи. Я вообразила горячие камни, летящие с неба, и то, как люди прячутся в подвалах, боясь погибнуть от небесной кары. И задыхаются там. Мне представились корабли, ожидающие в бухте. Как они плывут спасать людей, но поворачивают обратно, не в силах прорваться сквозь раскаленный камнепад и пепел.
Я тогда подумала: может, нам с родителями очень повезло, что мы живем в море? Ведь на суше бывают эти ужасные землетрясения и извержения вулканов! А пожары? А ещё бывает саранча! А в средние века по Европе прокатывались страшные эпидемии чумы! Я смотрела на жителей земли и жалела их. Подумать только! Жить рядом с вулканом, пусть даже и потушим! И всю жизнь бояться, что однажды провалишься прямо в ад. Я всегда считала, что ад под землей, а когда папочка рассказал мне про строение земной коры, то решила, что он находится где-то между мантией и ядром.
Пока я рассказывала про Помпеи, все слушали меня с интересом, но после урока опять дразнили Выскочкой и Дикаркой.
В нашем классе учились разные дети: умные и не очень, и «паиньки» и «хулиганы», белые и темнокожие, но меня невзлюбили почти все. «Хулиганы» потому, что считали меня «заучкой», а «отличники» за то, что я спихивала их с пальмы первенства. Меня называли «дикаркой» не только белые дети, но даже чернокожие. Я чем-то отличалась от них. И даже не цветом кожи, я была чуть загорелее остальных, а тем, как себя вела. У нас не было телевизора и я не знала ни про Ниндзя - черепашек, ни про Сейлор Мун и дети считали, что со мной даже не о чем поговорить.
Я раньше мало бывала в обществе детей, поэтому держалась иначе, чем все остальные, игнорируя общепринятые правила и всегда говоря то, что думаю. Иначе я просто не умела.
Анжела, белокурая отличница в розовых лакированных туфлях, однажды сказала мне:
- Попридержи свой язык, Выскочка, иначе тебе будет худо.
- Почему я должна молчать? – спросила я.
- Потому, что самая умная в классе – Я!
- Ну, и что? Я тоже не дура, - отзывалась я.
Анжела почему-то рассердилась и замахнулась, чтобы ударить меня. Я ловко увернулась, нагнулась и дернула её за ногу. Анжела звонко шлепнулась на попу. Все засмеялись.
В тот же день после уроков меня окружили мальчишки, вырвали из моих рук школьный рюкзак и швырнули его в грязную лужу. Рюкзак был тканевый, книги и тетради промокли.
- Дикарка, Дикарка! – кричали они. – Убирайся на острова!
Я плакала и сказала родителям, что никогда больше не пойду в школу. Мама охала и переживала и всё расспрашивала меня, что же произошло? Папочка оказался понятливым. Он сходил в школу, договорился о чем-то с директором и сказал, что я буду учиться дома. Дома учеба продвигалась лучше, я ходила в школу с мамой и только для того, чтобы писать тесты.
Зима была такой холодной, что несколько раз даже выпадал снег. Рождество и подарки меня не обрадовали. Я очень скучала по теплому морю, ясному небу, плеску волн и покачиванию нашей родной «Ники». «Ника» между тем стояла в доке, её чинили и красили. Я уговаривала маму навещать её, и мы ходили к ней почти каждый день.
- Когда мы вернемся домой? - спрашивала я маму.
- Куда, золотце? Мы теперь живем в Нью-Йорке. И наш дом – в Бруклине,- не понимала мама.
В Бруклине нам и, правда, жилось не плохо. У меня была своя комната, большая, с розовыми обоями. Но меня тянуло обратно к нашей кочевой жизни.
- Мамочка, я хочу обратно, - просила я.
- Куда, милая?
- На «Нику» и в море, – говорила я.
- Разве тебе здесь плохо? - спрашивала мама.
- Не знаю. Здесь непонятно. Словно мы пережидаем шторм.
Я очень сильно тосковала и когда наступила весна, папа сдался.
- Мы уезжаем из Нью-Йорка. Возвращаемся домой, на «Нику», - сказал он однажды так буднично и спокойно, что я даже не поверила своему счастью. Потом бросилась папе на шею и разревелась.
- Папочка! Миленький! Спасибо!
Больше я ничего не могла сказать.
