Может быть, беда витала над нами ещё в Средиземноморье, но я не чувствовала её вот так: всей кожей, всеми внутренностями. Теперь же я видела её разрушающий след. Изуродованное лицо моей мамочки, синяки на её теле, корпус «Ники» продырявленный пулями, разорванный парус, палуба в крови моего папы…
В моём сознании не укладывалось: как такое вообще может быть?
Мы пошли к папе только через день после этой страшной ночи. Около его палаты дежурил полицейский. Я потянула маму за руку и зашептала ей в самое ухо:
- Папу считают преступником?
- Нет, - так же шепотом ответила мама. – Он свидетель.
В моём представлении свидетель – это тот, кто что-то видел.
- А зачем его охраняют?
Мама не ответила, только сильнее сжала мою руку.
Полицейский приветливо кивнул нам, и мы вошли в палату.
- Софи, детка, как же я рад тебя видеть!- прозвучал папин голос, но папу я совсем не узнала. У него был сломан нос, под глазами расплывались багровые круги, он весь был утыкан проводками и трубками, но увидев меня сразу стал улыбаться папиной веселой белозубой улыбкой.
Я подошла к нему ближе и хотела взять за руку, но правая рука была замотана бинтами, а из левой торчали иголки и трубки.
- Ну, как, Софи, похож я на дикобраза? – продолжал веселиться папа. Я прижалась к маме, мне захотелось плакать.
Привет, Ник! – мама, как ни в чем не бывало, сняла темные очки, наклонилась и осторожно поцеловала папу в губы.
- Привет, бандитка, - с нежностью отвечал папа. – Тебе в десанте надо было служить, а не палубу драить.
- Софи побудет с тобой. Мне в полицию надо.
- По тому… с гарпуном? – спросил папа.
- И по второму, с ракетой, - в тон ему ответила мама.
- Не задержат? – в голосе папы была тревога.
- Не должны. Вроде… - после паузы произнесла мама.
Они были похожи на шпионов.
- О чем вы говорите? – заныла я.
Мне ответил папа:
- О том, что ты останешься со мной.
- А мама?
- У мамы есть дела. В … городе.
Мамы не было долго. Я уже успела поесть. Девушка в белом халатике приносила мне бульон в кружке и бутерброды с сыром. Почитала скучную газету. К папе несколько раз приходили врачи и делали какие-то процедуры. Папа разговаривал с ними по-испански и даже, судя по голосу, шутил. Иголки из него вынули и трубки убрали. А мамы всё не было.
Потом я свернулась в кресле и задремала и то ли сквозь сон, то ли мне всё причудилось, слышала папин разговор с каким-то мужчиной. Говорили по-английски:
- Ты же знаешь, Ник, в покое вас теперь не оставят. Даже если в суде всё сложится удачно.
- Мы уйдем из этих мест. Как всегда.
- У картеля руки длинные. Без программы они всё равно вас найдут. Не упрямься, Ник. Впервые вижу человека, который отказывается от программы. Поселитесь где-нибудь в Техасе или Орегоне. Хороший дом, приличная работа. Что ещё человеку нужно? Ты ведь раньше вроде архитектором был?
- Инженером, – произнес папа после недолгого молчания. И добавил:
- Судостроителем.
Когда папа выздоровел и смог ходить, мы почему-то никуда не ушли, жили в гостинице и ждали какой-то суд. Когда он случился, то оказался мучительно долгим. Меня приводили в огромное серое здание и оставляли в скучной комнате, где я томилась целые дни, читая, рисуя или просто разглядывая узор на ковре. Со мной вместе всегда была женщина в форме. Когда я пыталась поговорить с ней, она отвечала мне приветливо, но на испанском языке. Я не понимала ни слова и бросила все попытки общаться с ней.
Однажды вместе со мной сидел мальчишка. Лохматый, с фингалом под глазом. Его волосы были гораздо светлее моих, но блондином его назвать было нельзя. Он был старше меня, но я была рада любому собеседнику. Тем более что мальчишка говорил по-английски.
- Ты кто? – спросила я его.
- Я … человек, - ответил он растерянно.
- А что ты делаешь здесь? – не унималась я. – Тебя судят? Ты с кем-то подрался?
Мальчишка покраснел до самых корней волос, мне показалось, что он сейчас или заревет или стукнет меня.
- И что ты такая любопытная? Своих дел нет?
- Совсем нет, – вздохнула я. – Мамочка и папочка целыми днями судятся. Такая тягомотина!
Мальчик вдруг обмяк и сказал уже спокойнее.
- У меня тоже. Разводятся. Уже пол года. Имущество делили. Теперь меня делят.
Я ужаснулась:
- Разве можно делить живого человека? Тебя резать будут?
- Уж лучше бы резали! – снова завелся мальчик. - Они уже столько наговорили друг другу, что мне обоих их видеть противно. Уйду от них, куда глаза глядят!
Я задохнулась от жалости к нему. Как же можно жить, без семьи? Положила руку на плечо:
- Как же мне тебя жаль, мальчик!
Он сбросил мою руку, вскочил и заорал в самое лицо:
- Тоже мне, «мамочка»! Не надо мне никакой жалости! Ненавижу всех! Лучше сдохнуть под забором, чем жить с такими!
Он ещё что-то кричал, но уже на испанском и я не поняла.
