Свёрток был лёгким. Обмотанный бумажным скотчем целлофан, внутри которого лежало, нечто объёмно-мягкое. Ева прошла в комнату, разорвала упаковку, и, добравшись до содержимого бандероли, тихонько заплакала. Уткнулась лицом в нежную ткань, обхватила руками, не в силах совладать с эмоциями, и дала волю чувствам.
В пакете лежал заяц. Её любимый плюшевый Феля, с некогда разорванным соседской собакой, розовым ухом. Ухо, конечно, давно починили, но "шрам" от укуса остался. Напоминал родным о храбрости ушастого зверя принявшего на себя удар обезумевшего пса в момент, когда животное бросилось к маленькой Еве.
Вообще-то изначально звали зайца "фенолфталеином". По крайней мере, об этом свидетельствовала пришитая на его бархатных штанишках длинная бирка. Было ли это досадной ошибкой, либо дефектным чувством юмора производителя, теперь уж не выяснить, но Ева быстренько переименовала беднягу в Фелю и любила с тех пор больше всего на свете.
Ушастый являлся подарком отца, отчего был ей особенно дорог. Папа вручил игрушку на девятый День рождения дочери, приплюсовал к ней букет цветов и огромную (такую, как и сам заяц) коробку конфет.
Вспомнив, как искренне любили её родители, Ева заплакала ещё громче. Прижала Фелю к себе, а затем, словно решив, вдруг что-то у него выяснить, заглянула зверушке прямо в глаза. Посадила в кресло напротив и, утерев слёзы, спросила:
— Вот скажи мне, малыш, тебя когда-нибудь предавали?
Заяц покосился на неё хитрым глазом, но ничего не ответил.
— Да нет. Не случайные люди, по ущербности времени именуемые друзьями в различных контактах.
Наличие собеседника явно пошло ей на пользу. Ева перестала реветь и попыталась рассуждать чисто логически.
— Не мнимые подруги, фальшиво целующие тебя при встрече и деланно радостно улыбающиеся, когда требует того ситуация. И даже не дальние родственники, с которыми ты встречаешься, раз в году, за каким-нибудь накрытым по поводу именин братца столом. И вроде как всегда общий язык находишь. Хотя нет. Не всегда. В один прекрасный момент узнаешь, насколько им всем не нравишься. Без претензий вообще. Проехали. И обида, в принципе, особая не берёт. Ведь, по большому счёту, все они тебе посторонние.
Слёзы высохли окончательно. Ева поправила свалившееся на морду зайца, длинное ухо, заботливо уложила косого на подушку, затем продолжила.
— Предавал ли тебя, Феля, человек, которого ты близким считал? Да, да. Тот, кто допущен был в самое сердце? И давно корни там, зараза, пустил, потому, как я сама ему это позволила. Каждой фиброй души с ним делилась. Дура. Продолжением его себя возомнила. Берегла, как зеницу ока. Заботилась, бежала на помощь, плечо подставляла по первому требованию. Когда, по болезни, сама едва ноги передвигала. Неприятности брала на себя, в надежде, что справимся. Потому что не имела я права глаза закрыть на проблемы родного мне человека. Подло, исподтишка, предавали тебя, Фталеин?
Ева прошлась к окну и сквозь мутное, давно не мытое стекло принялась разглядывать лежавшую внизу улицу, по которой в будничной суете двигались люди.
— Растаптывали ли тебя в один день, мой хороший? В тот момент, когда совершенно этого не ожидаешь. Когда готовишь человеку приятную встречу, решаешь, как лучше его накормить и что приготовить на ужин. По сути, за добро тебя предавали?
Голос Евы внезапно дрогнул.
— Унижали ли до боли в сердце? До полного душевного опустошения. До абсолютного непонимания "за что?" До отупения в поисках ответа на вопросы: "А может, это я во всём виновата? Может это я что-то не так в нашей жизни делала?"
Девчонка не выдержала, схватила стоявший на подоконнике, видимо забытый прежним хозяином, граненый стакан и изо всей силы запустила им в противоположную стену. Ударившись о твёрдое основание, стакан, как ни странно, выдержал. Не разлетелся, как ожидалось, на кучу осколков, а упав на пол, завертелся волчком.
Это обстоятельство Еву, почему-то, ещё больше расстроило. Не позволило, видимо, выразить чувства по полной. Не принесло ощущения мстительной радости от бессмысленного разрушения.
— Если да, Фталеин, то мы с тобою в одной команде. На равных, можно сказать, условиях. И лишь степень предательства позволит определить, кто из нас двоих теперь центрфорвард.
Ева, наконец, оставила зайца в покое. Сходила в кухню и заварила себе ароматного кофе.
— Какая же я была дура! — В сотый раз сделала она вывод.
Постепенно запах напитка привёл мысли в порядок. Девушка взяла со стола обжигающую ладонь чашку, поднесла к губам и стала тихонечко дуть. Вопреки обещаниям самой себе, не ворошить прошлое, на ум почему-то пришёл момент, когда они с Владом только лишь познакомились. В тот день в парке вот также пахло свежезаваренным кофе. Гуляли люди, ярко светило солнышко и, от охватившего душу восторга, хотелось обнять весь окружающий мир.