— Можешь покурить, а можешь уйти.
Джонни посмотрел на дымящуюся самокрутку в ее руке.
— Это что?
— Марихуана. Грибочки. Ничего такого, что не растет на этой Богом созданной зеленой земле. — Она протянула «косячок». Один конец был влажный, другой походил на оранжевый уголек. Секунду поколебавшись, Джонни взял самокрутку и легонько попыхтел. — Глубже. — Он затянулся и тут же закашлялся. Вердина с довольным видом забрала сигаретку. — Так что такое ты увидел, что оно тебя испугало?
— Ничего. Я потерял пять дней. Вот так. Они у меня выпали.
— И ничего не помнишь?
— Какие-то вспышки. Разрозненные образы. Думаю, я расшибся, но вроде бы и нет. Бессмыслица какая-то.
— Ты сны видишь? — Джонни заколебался, и старуха выпустила струю дыма ему в лицо. — На болоте? Видишь сны?
— Да. Думаю, что да.
— И что тебе снится? Не лги.
Джонни сглотнул. В доме было жарко, ни малейшего ветерка. От дыма кружилась голова.
— Вижу повешенных.
— Кого?
— Одного белого мужчину. Двух рабов.
— Что еще?
— В каком смысле?
— Кури. — Старуха снова подала ему косяк, а когда он затянулся, подалась вперед. — Ты возле дерева. Люди кричат.
— Откуда вы знаете?
— Там еще девушка с ножом. Мужчин изуродовали.
Старуха откинулась назад, и Джонни захлебнулся дымом. Попытался продохнуть и не смог.
— Скажи, что ты слышишь.
— Мне это не нравится…
— Скажи.
— Крики. Господи… Я слышу, как кричат те мужчины. — Вердина отстранилась еще дальше, и на мгновение Джонни оказался во сне. Огонь, дергающиеся ноги. Он моргнул, и все растаяло. Закашлялся, прочистил горло. — Как вы узнали, что мне снится?
— Сны о болоте — редко просто сны. Ты видишь другие?
— Может быть. Не уверен.
— Возьми. — Старуха протянула ему вторую самокрутку. — Выкури вечером, потом возвращайся сюда.
— Я же сказал, что не курю.
— Тогда сделай с ней чай. Неважно. Главное, что она поможет тебе увидеть сон.
— Все, что мне нужно, это правда.
— Конечно. Но, как я уже сказала, кошмары это или видения, сны о болоте редко просто сны.
Ту ночь Джонни проводил в хижине и на эксперимент решился, когда было уже поздно. Ни старухе, ни содержимому сигареты он не доверял, однако же в конце концов поймал себя на том, что сидит на кровати с кружкой, содержимое которой пахнет как вареная глина, и вкус имеет примерно такой же. Вот что сделало с ним отчаяние и страх из-за потерянных дней. Допив чай, Джонни вытянулся на кровати и попытался успокоиться и уснуть. В большинстве случаев все получалось просто: несколько глубоких вдохов и плавное соскальзывание. Но сейчас он нервничал, ворочался и крутился и в конце концов вышел и улегся под звездным небом, на мох и папоротники. Было тепло и тихо, и Джонни представил небо как нечто огромное и тяжелое. Он смотрел словно сверху вниз и видел себя лежащим на траве. Земля поворачивалась, и он был пульсом, еще одним дыханием, пятнышком на зеленом. Мох под ним принял его форму и держал ее. Звезды померкли, и Джонни медленно плыл. Он был мужчиной и мальчиком, вспышкой мысли за мгновение до рождения. В какой-то миг перед ним мелькнули глаза отца — и глаза деда в сумраке за ними. Он был Джонни Мерримоном — Джоном, — одним из череды мужчин, которые сотворили и его самого. Одно лицо… другое…
Он падал в темноту.
В сон.
—
