Я стала писать Эйдену письма, сидя в тишине за кухонным столом и расположившись таким образом, чтобы не упускать его из вида. Он смотрел телевизор — какое-то дневное шоу, участники которого обсуждали вопросы, в которых были совершенно некомпетентны. Я писала ему, чтобы избежать разговора. «Когда ты был маленьким, ты делал пирожки из грязи и кидал их в бабушку, хотя она, в отличие от тебя, совсем не была от этого в восторге, помнишь? А когда тебе было четыре года, я читала тебе “Зов предков”[21], по несколько глав каждый вечер перед сном. Когда ты был совсем маленьким, ты боялся собственных подгузников! Ты начинал плакать после того, как я снимала их с тебя, а не до этого. А когда тебе пошёл четвёртый год, у тебя появилась идея-фикс — обнимать всех и вся, невзирая на их желание: ногу незнакомца в “Коста”[22], дерево в парке, бездомную кошку, бродившую по городу. Ты обнимал всех, и тебе было всё равно, кто они и откуда. Вот что я знаю». Так я подписывала каждое письмо, словно напоминая себе, что я помню его в детстве.
«Я знаю тебя», — шептала я себе.
Но это было ложью, потому что я совсем не знала Эйдена. Теперь он был для меня чужим и незнакомым. Жестокое обращение превратило его в совершенно другого человека, и я не могла простить себе, что так боялась его — ведь это то, что называется «обвинением жертвы», правда? Жертвы не обязаны давать объяснение своим странным поступкам вследствие полученной травмы, но как же трудно другим людям понять, почему они ведут себя таким образом! Если взрослую женщину насилуют, а она не зовёт на помощь — то почему она не зовёт? Вот чего не могут взять в толк присяжные. Почему она не кричала? Почему Эйден не говорит, кто его похитил? Почему он вообще не говорит?
Наш дом был полон невысказанных слов. Во избежание продолжения препирательств на тему присутствии Эйдена мои разговоры с Джейком свелись к обмену любезностями. Он с энтузиазмом воспринял предложение Сони взять Эйдена к себе, но я твёрдо стояла на своём. Как бы я ни опасалась своего сына, я не могла смириться с тем, что не смогу видеть его каждый день. Кроме того, он находился в зоне моей ответственности, хорошо это или плохо. Мать не имеет права сдать ребёнка обратно, будто неработающую игрушку. Мне нужно было присматривать за ним, чтобы он никому не причинил вреда. Это мой крест.
В довершение всего некоторое время спустя, сидя за кухонным столом и сочиняя очередное маниакальное письмо сыну, сидевшему всего в нескольких метрах от меня, я вдруг услышала знакомый голос. Эми.
Я резко поднялась с места, и стул скрипнул о плитку на полу. Примчавшись в гостиную, я плюхнулась на диван рядом с Эйденом. К тому моменту я уже практически прекратила попытки защитить Эйдена от влияния СМИ. Он не был дурачком и всё равно уже знал, что происходит, по крайней мере, мне так казалось. Он почти никак ни на что не реагировал, но я заметила, как он пробегает глазами заголовки новостей. Однажды я застала его в тот момент, когда он развернул газету на странице со своей фотографией: он не показывал на неё пальцем, не делал судорожных вдохов и вообще никак не реагировал, но могу поспорить, он понимал, что происходит.
Я сделала телевизор погромче. Эми сидела, плотно сдвинув ноги и положив руки на колени, как правильная маленькая девочка, позирующая в фотостудии. Выражение лица у неё было почти бесстрастным, но в положении подбородка чувствовалась некоторая надменность, причину которой я быстро поняла: гнев. Эта Эми не была похожа ни на кроткую, робкую девушку, с которой я проработала много лет, ни на ту, которую я помнила по школе. Я вспомнила, как она рыдала, умоляя меня о прощении, после того, как мы решили, что Эйден утонул, я вспомнила размазанную по всему лицу тушь… Все это было фальшью. Эта девушка, эта женщина в юбке с жилетом и тёмно-синей блузке — хороший выбор, чтобы подчеркнуть глаза, — была ни кем иным, как ревнивой сучкой, стремящейся привлечь к себе внимание.
— Итак, мы сегодня говорим о шокирующей истории Эйдена Прайса, — объявил седовласый ведущий. — Три года назад, после долгих поисков, Эйден был объявлен мёртвым, а недавно его обнаружили на улице в дезориентированном состоянии, и полиция полагает, что его в течение десяти лет держали в заложниках. Пожалуй, это самое ужасное преступление, о котором я когда-либо слышал, и, вероятно, самая трагическая история. Природу этого преступления понять трудно, а в отдельных моментах трудно понять и поведение Эйдена и его матери. Сегодня к нам присоединяется Эми Перри, подруга Эммы Прайс-Хьюитт и школьная учительница Эйдена Прайса. Спасибо, что пришли к нам сегодня.
— Спасибо за приглашение, хотя мне хотелось бы быть здесь при менее трагических обстоятельствах. — Она улыбнулась в камеру, обнажив белые зубы. В этот момент я поняла, что подготовилась она основательно: отбелила зубы перед приходом на телевидение.
— Вы знакомы с Эммой Прайс-Хьюитт много лет, не так ли?
— Да. Мы вместе ходили в школу.
— Вы дружили?
