Ватага разражается многозначительным громким смехом и, сдвинув головы, удивленно глядит на Морица, точно на колдуна. Мориц прищуривает один глаз, давая понять, что если бы захотел, то рассказал бы кое-что из собственного опыта, и подступает к Калману с другой стороны:
— Ша, предположим, что мужа ее нет в живых. Но почему она именно вас взяла в мужья? — наливает он Калману еще одну рюмочку в знак примирения.
— Да, да, почему она выбрала тебя? — кричат маляры. — Потому что ты кладбищенский хазан? Дружище, она тебя выбрала в качестве ширмы. Для прикрытия, чтобы за твоей спиной делать все, что захочет. Ты ведь молишься, закатив глаза, а ей того и надо, твоей скромнице, чтобы ты молился и ничего не видел.
Парни хохочут над обомлевшим Калманом. И он с отчаяния опрокидывает третью рюмку. Но, захлебнувшись, закашливается: водка попала не «в то горло».
— Гречишник для реб Калмана! — командует Мориц, и весь стол, веселясь и радуясь новому вкусному блюду, шумит: «Гречневых оладий, гречишников!..»
Что-то грызет у него на сердце — чувствует Мойшка-Цирюльник. Чем больше он оговаривает белошвейку, тем сильнее кипит его кровь. Он сам не понимает, что с ним творится. Почти двадцать лет он сохнет по ней, а она его отталкивает. Он должен желать ей смерти, пинать ее ногами, мешать ей кровь с грязью. А его из-за нее сводит судорога, жжет огонь, мысль о ней сушит его кости. С ним она не захотела спать, а с этим мазилой сыграла свадьбу! Мориц смотрит на Калмана, скривив лицо, словно намереваясь утопить его в плевке. Мориц уверен, что она сделала это назло, чтобы он лопнул от злости. Но это еще бабушка надвое сказала! Если будет у него голова на плечах, то он сможет заполучить ее теперь скорее, чем прежде. И чтобы охладить жар в теле, Мориц заказывает еще кварту водки.
Калман тоже сидит опечаленный. Он видит, как маляры жрут, хлещут водку и пиво, валятся друг на друга, целуются, а у него на душе тоска. Почему же она все-таки выбрала его? В голову ударяет выпивка: чтобы прикрыть свою любовь с полоцким даяном! Калман видит перед своим затуманенным взором двух Морицев, трех Морицев, и у всех раскрыты пасти, и все пасти смеются над ним, Калманом. Мориц тоже мертвецки пьян, он держит Калмана за лацканы и трясет его:
— У нее тело как кусок мрамора, а?
— Блюй, Калман, блюй! — шлепает его по спине Айзикл Бараш так, что Калман качается, как надломленное деревцо. — Если выскажешь все, что на сердце, станет легче, и если выблевать, то тоже легче становится.
Калман уже не слышит, что ему говорят. Шинок мелькает у него перед глазами, и он едва в состоянии произнести немеющим языком, что несчастным сделал его полоцкий даян.
Веселые, с распаренными лицами вышли маляры из шинка, вдохнули свежий воздух и застыли на своих железных ногах. Калман же после нескольких рюмочек качался, как фарфоровая кукла с перебитыми ножками, и Мориц презрительно глядел на него с выражением барина, вынужденного иметь дело с жидком.
— Вдолби ему — если он не разведется с нею, я сделаю так, что ему жить не захочется. Получишь за это кварту с закуской, — буркнул Айзиклу Барашу Мойшка-Цирюльник и ушел, страдая, что потратил столько денег на эту банду и что из-за агуны сердце его горит огнем.
Воодушевленный обещанной квартой с закуской, Айзикл Бараш взялся отвести домой захмелевшего Калмана, едва державшегося на ногах. Высокий, тощий маляр просунул костлявую руку под шапку Калмана и ногтями скреб ему темя, как железной щеткой. Калман принялся кашлять, отхаркиваться, постепенно трезветь и удивленно разглядывать товарища, который тащил его к дому, крича прямо в ухо:
— Мориц — парень с амбицией, и когда он говорит, что тебе жить не захочется, если не разведешься с женой, то уж наверняка тебе жить не захочется. Пошли! Я живу у Рыбного рынка и доведу тебя до твоего дома, а оттуда поверну на Поплавы.
Спуски и подъемы на пути к Зареченскому рынку утомили и протрезвили Калмана. А Айзикл Бараш по мере их приближения к Полоцкой улице становился все беспокойней и печальней. Он почесывал затылок, часто сморкался и кричал Калману:
— Дай Бог, чтобы у меня так обстояло дело с моей, как у тебя с твоей. «Пьяница, где твои заработки?» — кричит она мне. Она была девушкой, а не агуной, поэтому у меня нет повода вытолкать ее вон… Тебе хорошо, братец. Твоя — агуна, и ты можешь ее вытурить. Жену надо бить.
— А ты бьешь свою? — спрашивает Калман.
— У меня тесный дом, и если я ее толкну, ей некуда будет упасть, — отвечает Айзикл Бараш, подталкивая Калмана вверх по ступенькам. — И помни! Мориц — парень с амбицией, и когда он говорит, что тебе жить не захочется, если не разведешься с женой, то уж тебе наверняка жить не захочется, — повторяет он.
