— Это вы меня погубили, а не я вас! — подпрыгивая, бросает ему в лицо Залманка. — Вы из меня ведрами кровь цедили! Я лично вынужден был расклеивать на синагогах решение ваада против полоцкого даяна. Слава Богу, что этим обошлось и меня снова приглашают ставить хупу.
Перед битым младшим шамесом Калман все же не может смолчать. И он обрушивает на него всю накопившуюся горечь и ругает его теми же словами, которыми его самого вчера утром обзывала Мэрл, а сегодня — маляры на бирже:
— Вы трус, ничтожество, тряпка, а не мужчина! Вам дали пощечину в городской синагоге, а вы еще расклеиваете объявления против себя самого!
— Тряпка вы, а не я! — смеется над ним с издевкой Залманка, — даже агуна, которая вас раньше заманила, хочет теперь от вас отделаться, хочет развестись с вами.
— Вы лгун! — надвигается на него Калман с палкой в руке.
— Что такое? Вы ударите меня? Если вы меня пальцем тронете, я вам устрою черную хупу. — Залманка снимает с плеч шесты. Все знают, говорит он, что на заседании раввинского суда реб Лейви Гурвиц упрекал полоцкого даяна в том, что сама агуна уже жалеет о своем замужестве, а полоцкий даян возражал, что он не раскаивается и не позволит агуне развестись с мужем. «Так кто из нас двоих тряпка?» — спрашивает Залманка, вскидывает шесты на плечо и пускается наутек.
Калман чувствует, что у него рябит в глазах, а ноги заплетаются, точно он сегодня напился сильнее, чем вчера. Он ощупывает палкой булыжники под ногами и качает головой: нет, нет, ни единого дня нельзя ему быть с ней вместе!
Однажды на кладбище Калман видел, как привезли отрезанную ногу еще живого человека. Могильщики знали, что никто из провожающих не допустит, чтобы в могилу их близкого положили чужую часть тела. Поэтому они дождались, пока привезут одинокого нищего, чтобы в его могилу на бесплатном участке закопать эту ногу. Но единственный родственник, провожавший покойного, тоже нищий, поднял шум. Калман помнит, как могильщики убеждали его, что ему надо радоваться, а вовсе не скандалить. Ведь после восстания из мертвых покойный будет единственным в своем роде: у него будет три ноги, и он будет получать больше милостыни, чем другие.
«Я тот бедняк без родни, которому подкинули чужую отрезанную ногу: мужнюю жену подложили в постель мою», — бормочет про себя Калман и бродит по улицам, неприкаянный и разбитый; лишь когда наступают сумерки и живот у него сводит от голода, он отправляется домой. Он знает, что у него не хватит сил собрать свои вещи и уйти.
Когда он приходит домой, на улице уже темно и на столе, как вчера, горит лампа. Мэрл у плиты готовит ужин. Калман ставит палку в угол и спрашивает, что она сегодня приготовила.
— Твое любимое мясо в свекольном рассоле.
— Я не люблю мясо в свекольном рассоле, мне нравятся легкие с клецками и тушеное мясо с мелкой картошкой, — произносит он разочарованно.
— Завтра я приготовлю легкие с клецками и тушеное мясо с картошкой, — спокойно отвечает Мэрл. — Иди умойся перед ужином.
Калман умывается, произносит благословение над хлебом и жует его с таким выражением, точно он из козьего помета. Когда жена подает полную тарелку горячего рассола, он снова сердится:
— Я ем мясо перед супом, а не суп перед мясом! С чего это ты надела сегодня платок, ведь обычно ты ходишь с непокрытой головой?
Мэрл весь день думала о Калмане с тревогой и жалостью. Она видела, как он мучается, стыдится показаться людям на глаза и все же ищет, где бы заработать. Вчера он ходил на малярскую биржу, сегодня пошел на кладбище. Вечером она прервала работу и принялась готовить ему горячий ужин. Когда она услыхала его шаги на лестнице, то накинула на голову платок: ведь он набожный еврей, да и ей самой уже пора вести себя как пожилой женщине.
— Жена кладбищенского хазана не должна ходить простоволосой, — усмехается она и повязывает концы платка вокруг шеи, точно старуха.
— Я не был на кладбище. — Он озлобленно крошит хлеб в тарелку и заталкивает ложкой поглубже в суп, чтобы крошки хорошенько намокли. — Мне сказали, что меня не допустят к поминанию покойников. Всю свою жизнь я зарабатывал, а теперь я конченый человек, все равно что твоя мать в богадельне.
— Я не посылаю тебя на заработки, но если тебе обязательно хочется идти на кладбище, ты должен поговорить с людьми, чтобы они заступились за тебя и за полоцкого даяна, — откликается Мэрл и прикусывает губу. Слова опять сорвались у нее с языка, хоть она и решила про себя, что не будет больше упоминать о раввине.
— Ты всегда лезешь с этим полоцким даяном, точно он, а не я твой муж. Вчера утром ты накинулась на меня, почему я ничего для него не делаю. Но сегодня я слышал, что даже те, кто держал сторону твоего раввина, уже не поддерживают его.
— Кто тебе это сказал? — Он видит, как дрожат ее руки, когда она подает ему тарелку с мясом.
