— Староста Цалье сказал мне. Раввинша, говорит он, устраивает мужу кошмарные скандалы за разрешение, которое он тебе дал, потому что влюблен в тебя. И еще Цалье говорил, что ты встречалась со своим раввином в Зареченской синагоге. Об этом знают все на рынке, и раввинша тоже! Поэтому лавочники и не хотят больше заступаться за твоего раввина.
— Калман, сделай что-нибудь! — хватает его Мэрл за руку, мешая ему есть мясо. — Ты ведь дважды посылал меня к раввину в синагогу. Выйди на рынок и расскажи об этом людям. Расскажи им, что раввинша больная и помешанная. Тебе не жаль раввина, так меня пожалей! Как ты можешь допустить, чтобы оговаривали твою жену?
— Не так уж задевает тебя этот оговор! — Калман вырывает у нее свою руку. — Я знаю, что ты была у раввинов и утверждала, что готова развестись со мной, но полоцкий даян в раввинском суде заявил, что запретил тебе это. Это ты только говоришь, что была у него всего два раза!
— Правда, я была у него в синагоге еще раз, — глядит Мэрл ему прямо в глаза, — и он сказал мне, что если мы разведемся, то получится, что даже мы против него.
— Вот как, значит, правда, что ты была у него? — плаксиво морщится Калман. — А я все думал, мол, мало ли что говорят, ложь это. Ты хотела, ничего не говоря мне, развестись со мной, а еще делаешь вид, что верна мне.
— Ты обещал раввину, что никто не узнает о его разрешении на нашу женитьбу. Но раз уж об этом стало известно, я подумала, что раввин не должен страдать из-за нас. Да и ты сам, я видела, тоже раскаиваешься, что женился. И я хотела тебя освободить, — с угасшей улыбкой оправдывается Мэрл. Но Калман уже так зол, что отталкивает от себя опустевшую тарелку.
— Я никогда тебе не говорил, что хочу с тобой развестись! А если ты хотела освободить меня, то почему раздумала, когда твой раввин сказал, что ему от этого будет еще хуже? Нет, я не верю тебе! Я скорей поверю в то, что говорит раввинша, и в то, что мне сказал Мориц.
— Что тебе сказал Мориц? И где ты отыскал его?
— Это Мориц вчера пригласил меня в шинок вместе с малярами, — отвечает Калман злобно и одновременно радостно, торжествуя, что сумел скрыть от жены выпивку в шинке. — Мориц мне рассказал, что ты была его любовницей еще до того, как впервые вышла замуж. А в те года, когда ты была агуной, ты тоже, говорит он, не постилась.
— Так это с ним ты вчера сидел в шинке и пил? — Все еще не веря ушам своим, Мэрл опускается на стул и непривычно тихо смеется. — И что ты ответил ему, этому Морицу, когда он сказал тебе, что я была его любовницей?
— Я ответил Морицу то же, что и малярам, и старосте Цалье: «Полоцкий даян сделал меня несчастным!» — кряхтит простоватый Калман и рассказывает Мэрл, как те самые маляры, которые вчера с ним выпивали, сегодня прогнали его с биржи. «Вон отсюда!» — кричали они ему и наказали, чтобы он на глаза не показывался, пока не разведется со своей новогрудской женкой. Сколько он их ни убеждал, что она не из Новогрудка, они твердят свое, что она, мол, из новогрудских подонков, — вновь кряхтит Калман и, раскачиваясь, приступает к молитве. Вдруг он замечает, что жена скинула с головы платок и обеими руками ухватилась за горло. Поскольку он пробормотал молитву до середины и не хочет прерывать, он лишь пожимает плечами: сначала она надела платок, а теперь, как раз когда он произносит благословения, она его скинула. Еврейская женщина — а так мало разбирается в еврействе…
Мэрл сидит с каменной улыбкой на лице и размышляет: странно, ее совсем не задевает, что муж поверил Цирюльнику, будто она была его любовницей. Если бы она хоть чуточку любила Калмана, она не перенесла бы такого оскорбления: как он мог поверить этому выродку Морицу! Раньше она даже не знала, как мало считается с мужем. Зачем же она живет с ним? Она живет с ним потому, что так велел раввин. Но ведь Калман только что рассказал, как он ходит повсюду и всем говорит, что полоцкий даян сделал его несчастным. А этим он только усугубляет положение раввина. Она с ним разведется, и тогда никто не скажет, будто из-за полоцкого даяна мужняя жена живет с другим мужчиной. Быть может, тогда и сам раввин раскается и заключит мир с коллегами.
Когда Калман, окончив молиться, открывает глаза, он видит, что Мэрл, стоя у платяного шкафа, надевает длинное пальто. Затем она подходит к столу и спокойно говорит ему: она знает, что у него нет родных и ему некуда идти ночевать. Поэтому она отправляется на несколько дней к своей старшей сестре, пока он не подыщет себе квартиру и не перевезет туда свои вещи. Даже одного часа она больше не хочет находиться с ним под одной крышей.
