Калман издает вопль и воздевает над головой руки, словно она замахнулась на него топором. Но Мэрл с решительным и холодным выражением лица продолжает: пусть он не пытается отговорить ее, потому что это не поможет. Она всем скажет, что они разошлись, а он должен делать то же самое. Он снова станет таким же человеком, как и все остальные, ему разрешат поминать покойников на кладбище, а рабочие не будут его гнать с биржи. Мэрл глядит на его круглое лицо с выпученными перепуганными глазами и говорит сдавленным голосом:
— Калман, я останусь твоим самым лучшим другом и после развода. Но ты ведь человек, у которого в сердце живет Господь. Ты должен всем говорить, что раввин не виноват. Да будет тебе известно, что между мною и раввином ничего не было. Он святой человек и скорее десять раз умер бы, чем прикоснулся бы ко мне.
Уже подойдя к двери, она обернулась к Калману и улыбнулась сквозь слезы:
— Я не должна отчитываться перед тобой, была ли я любовницей Мойшки-Цирюльника, так как тогда я не была твоей женой. Но я говорю тебе правду, что точно так же, как раввин умер бы десять раз прежде, чем прикоснуться ко мне, так и я скорее дала бы отрубить себе голову, чем позволила бы Мойшке дотронуться до меня.
Она поспешно выходит и еще поспешней спускается по лестнице, словно боясь, что его молчание, одиночество и страх вернут ее. «Потом он будет рад», — думает она, зная, что все же не сказала ему всей правды. Раввин действительно не прикасался к ней, но, если бы была на то ее воля, она бы омывала его ноги и потом пила бы эту воду.
Парикмахер Мотя, муж старшей сестры Мэрл, ничего не принимал близко к сердцу. Его полное плоское лицо было всегда выбрито до синевы, а седые усы загнуты кверху. Он являлся на работу, когда остальные парикмахеры уже стояли за креслами, а намыливая и брея клиента, больше смотрел в зеркало на собственные усы. Поскольку ничто его не занимало, он почти не разговаривал с ожидавшими в креслах посетителями. Меньше всего заботила его семья, и все, что он зарабатывал, он проедал и пропивал в тот же день, а нередко брал деньги даже у своих подросших дочерей, которые зарабатывали на себя и на мать. Владельцы парикмахерских всегда искали повод избавиться от него, но и это мало его трогало. Потеряв место, он отправлялся на поиски другого, и так это шло, пока в Вильне не осталось места, где он мог бы работать. Тогда Мотя сложил свои принадлежности в саквояж и отправился странствовать, брить и стричь, где придется.
У Гуты, его жены, был совсем другой характер: она от всего страдала. Когда дети были маленькими, она переживала, что вынуждена обращаться за помощью к сестре Мэрл, агуне. Гута оплакивала судьбу Мэрл, судьбу своей старой матери Кейлы и судьбу младшей сестры Голды. Когда Голда вышла замуж за портного Шайку, лодыря, Гута вновь заламывала руки. Пора настоящих страданий Гуты настала, когда Мэрл вышла за Калмана. Сердце ее стало ныть еще до свадьбы, когда она узнала, что разрешение дал только один раввин и надо остерегаться, чтобы об этом не узнали недоброжелатели. Когда же весть о пощечине в городской синагоге разнеслась по всему городу, Гута совсем сникла; ноги ее подкосились, руки онемели. Она чувствовала, что надвигается большое горе. И сердце правильно подсказало ей: однажды вечером пришла Мэрл и сообщила Гуте, что разводится с мужем и будет жить у нее, пока Калман не найдет другую квартиру. Гута стала горестно раскачиваться из стороны в сторону:
— Я виновата. Я не должна была уговаривать тебя выходить за него замуж.
Мэрл вспыхнула, но, сдержавшись, тихо возразила, что если сестра не перестанет ее оплакивать, она уйдет из дому и будет ночевать на улице, в рощице.
— Я хочу обо всем забыть. Хочу хоть недельку побыть снова забытой агуной, как была пятнадцать лет подряд.
И Мэрл расплакалась.
Успокоившись, она принялась расспрашивать, получает ли Гута письма от мужа и как поживают ее дочери, Зелда и Фрейдка. Гута тоже расплакалась: от мужа так и нет писем, а от дочерей ни капли радости.
— Почему? Ведь обе работают?
— Поживешь здесь, сама увидишь почему, — вздохнула Гута и вдруг испуганно всплеснула руками: — Мэрл, ради Бога, ни о чем не говори маме! У нее разум помутился, она даже не помнит, что ты замуж вышла. Для нее ты все еще агуна. Если бы она знала, что творится из-за тебя, она бы этого не перенесла. Слава Богу, что она ни о чем не помнит!
Мэрл почувствовала, что разум ее стынет, точно ведро с водой в холодной избе. «Но полоцкому даяну хуже, чем мне», — подумала она и ответила:
— Маме я ничего не скажу, но ты должна рассказывать всем, что я разошлась с мужем. Так я хочу и так надо.
Мэрл отправилась в богадельню к матери. Отеки засосали старую опухшую Кейлу, как болотная трясина. Мэрл вспомнила, как в этой же комнате обе сестры и мать уговаривали ее выйти замуж. На кроватях лежали старухи, которых она в прежние посещения не видела. Кейла на минуту очнулась от забытья и прокряхтела:
— Мои прежние соседки уже отправились к Богу, а я все еще маюсь.
