Безрассудная полностью

Я прижимаюсь животом к шероховатой поверхности крыши и выглядываю за край. Боль пронзает ногу, привлекая мое внимание к грубо перевязанной ране на бедре. Я прикусываю язык, сдерживая крик и поток красочных ругательств. Наспех оторванный край моей запасной рубашки уже окрасился в отвратительный пунцовый цвет на месте раны, и я, не в силах больше смотреть на это, переключила свое внимание на фигуру внизу.

Но и на него я не могу смотреть.

Я уже знаю, что бы он ответил, если бы я высказала ему это прямо в его ухмыляющуюся физиономию: «Ты ужасная лгунья, Грэй».

При этой мысли я закатываю глаза, после чего мой взгляд невольно скользит по его черным кудрям беспорядочно спадающим на лоб. Он сидит на корточках рядом с Гвардейцем, которого я пронзила ножом, его мрачные серые глаза вглядываются в лицо мужчины. Затем он опускает голову на руки, и выглядит при этом одновременно расстроенным и усталым.

Вид такого Силовика вызывает у меня ярость, но я заставляю себя сосредоточиться на нем, а не на крови, расплывающейся по белому мундиру Гвардейца.

Я сглатываю, внезапно ощущая тошноту. Слезы застилали мне глаза, когда я всадила лезвие в грудь мужчины, и затуманили взгляд, когда его тело рухнуло на землю.

Мне так жаль. Мне очень, очень жаль.

Не знаю, услышал ли он мои отчаянные извинения, заметил ли печаль в моих глазах прежде чем я, уловив звук приближающихся шагов, затащила себя на крышу лавки.

Я отгоняю воспоминания и слезы, и вновь сосредотачиваюсь на Силовике, находящемся всего в нескольких футах от меня.

Я могу убить его. Прямо здесь и сейчас.

Внезапно я ощущаю в окровавленных пальцах дрожащей руки еще один метательный нож.

«Обещай, что будешь оставаться в живых достаточно долго, что вонзить нож мне в спину».

Его слова, сказанные после первого бала, всплывают в моей памяти.

Я могу сдержать это обещание.

Судя по тому, как он стоит, спина — именно то место, куда я могу всадить клинок. Рукоять ножа в моей ладони становится скользкой от пота, и я сжимаю ее крепче.

Сделай это.

Внезапно в горле встает ком, который я отчаянно пытаюсь проглотить. Этот парень убил моего отца, убил десятки Обычных во имя короля. И я — его следующая цель.

Ненавижу себя за то, что сомневаюсь.

Сделай. Это.

Я поднимаю руку, дрожащие пальцы сжимают нож. От движения кожа натягивается, из-за чего мое клеймо, высеченное напоминание, горит.

«О» — означает Обычная.

Кай внезапно наклоняется, приподнимает маску Гвардейца и всматривается в его невидящие глаза. Его взгляд полон мягкости, не свойственной Силовику, — нежности, которую я предпочла бы не видеть.

— Знаешь, она бы похоронила тебя, если бы не была занята бегством от меня.

У меня перехватывает дыхание, а сердце начинает бешено колотиться.

Он прав. Я бы оттащила этого человека к ближайшему клочку земли и похоронила его, если бы могла. Будто это могло бы исправить то зло, которое я совершила. Будто это могло бы искупить то, что я так и не похоронила ни свою лучшую подругу, ни своего отца.

Симметрия их смертей отвратительна — оба они истекли кровью у меня на руках, после чего я сбежала.

— Так что самое меньшее из того, что я могу сделать, — это похоронить тебя ради нее.

Тихая фраза пронзает меня, словно клинок, и я едва не роняю зажатое в руке оружие. Удивленно смотрю, как он перекидывает мужчину через плечо и, пошатываясь, поднимается на ноги.

Кай.

Вот кого я вижу перед собой. Не Силовика. Не одну из многочисленных масок, которые он надевает. Просто его.

Ненавижу это чувство.

Ненавижу себя за то, что снова увидела в нем того парня. Потому что гораздо проще ненавидеть его как Силовика, в которого его превратили, а не того кого вижу я.

Я смотрю, как он выходит из переулка, неся на плече убитого мной человека. Кай ничего не делает без причины, оставляя меня гадать, чем вызвана его доброта.

А когда он исчезает за углом, я вдруг задаюсь вопросом, почему сама проявила доброту к нему.

Звезды — капризные создания, которые всегда подмигивают из темноты.

Но они составляют хорошую компанию, окружая меня бесчисленными созвездиями. Я уже несколько часов лежу на крыше этой захудалой лавки, наблюдая, как день сменяется сумерками, а сумерки — тьмой.

Солнце уже опустилось за горизонт, когда отголоски криков Гвардейцев начали затихать. Вскоре звуки шаркающих сапог по неровной мостовой стихли, и я уставилась в небо, желая, чтобы оно потемнело.

Когда последние фиолетовые отблески рассеиваются в пологе из облаков, оставляя черное полотно, окутывающее всю Илию, я, наконец, встаю на ноги и потягиваюсь. Мне привычна пульсирующая боль в мышцах, но свежая рана, полученная сегодня, болит особенно сильно.

От резкого движения кровь начинает струиться по бедру, оставляя на ноге багровую дорожку. Я не могу вынести этого липкого ощущения крови, от которой я никогда не смогу отмыться.