Девушка Денни — Кира, если я правильно запомнил — смотрела на него так, словно для нее он был луной и звездами. Я отпустил свое первоначальное влечение и улыбнулся, подумав об их отношениях. Он точно был счастлив с ней, и было очевидно, что они влюблены. Задвинув подальше свои собственные желания, я позволил засиять своему счастью за него. Я помахал ему, когда песня закончилась, и он вскинул подбородок и поднял ключ, давая мне понять, что он получил его.
Нехотя отводя взгляд от друга, с которым мне не терпелось встретиться, я подал Мэтту знак, что можно начинать следующую песню. Работа занимает первое место, особенно когда я на сцене. Песня, которую начал играть Мэтт, была одной из моих любимых. И одной из самых болезненных для меня. Я написал ее о своих родителях. Это была своего рода мольба о том, чтобы они полюбили меня. Слишком мало. Слишком поздно. Они никогда не любили и теперь, когда их не стало, никогда не полюбят. Я до сих пор пел ее почти каждую ночь. Как бы это ни было безнадежно, я не мог перестать пытаться завоевать их любовь.
На мгновение я настолько потерялся в словах и болезненных воспоминаниях, что все остальное просто ушло на второй план. Затем я обнаружил свой взгляд блуждающим в поисках Киры. Она покидала бар с Денни. И все-таки в последнюю минуту бросила на меня быстрый взгляд. Губы разомкнуты, в выражении ее лица было благоговение, когда она смотрела, как я разрывал свое сердце, истекая кровью прямо на сцене. Может, это был свет, но я мог поклясться, что ее глаза заслезились, словно она поняла, что эта песня была тяжелой для меня. Что мне приходилось сражаться против своего горла, сжимающегося с каждым слогом. Что единственной причиной, по которой я сумел это спеть, были бесконечные репетиции и выступления. Впервые за долгое время я смотрел на кого-то, кто видел меня. Не рок-звезду, не сердцееда, а меня. Настоящего меня. И впервые за долгое время, страх пополз вверх по моему позвоночнику. Кира задрожала, будто она тоже разделила мой испуг, а затем исчезла с Денни.
Эта девушка… Она уже произвела на меня впечатление, а ведь меня ей еще даже не представили. Наша жизнь под одной крышей может быть потрясающим, поучительным опытом. Или кошмаром наяву. Так или иначе, это определенно будет интересно.
Солнце ослепляло, и через меня пронесся всплеск паники. Было утро. Денни уезжал.
Чувствуя, как ужас сгущается вокруг меня, я метнулся к спальне Денни. Дверь была закрыта. Он еще спал? Он не ответил, когда я легонько стукнул, так что пришлось постучать сильнее.
— Денни?
Когда он не отозвался, я открыл дверь.
— Денни?
Комната была абсолютно пуста, и мой голос эхом отразился от стен. Он уехал? Но я ведь не попрощался…
Я сбежал вниз, крича родителям, чтобы они подождали меня. Хотя, конечно, никого там не было, и ответом мне стала тишина. Я проверил каждую комнату в доме, но был совершенно один. В изумлении, я смотрел на входную дверь. Они уехали без меня. Мои родители украли у меня шанс проститься с лучшим другом, что у меня когда-либо был. Чертовы придурки. Горячие слёзы жгли глаза. Лишать меня любого счастливого момента, какого только можно, — это в их стиле. Наверное, я больше никогда не увижу Денни.
Как только эта мысль стукнула мне в голову, я услышал, как на подъездную дорожку въехала машина. Отец вошел в дом, и я, переполненный гневом и чувством вины, крикнул ему:
— Как вы могли уехать, не дав мне попрощаться!
Когда я оказался в пределах досягаемости, тыльная сторона руки отца врезалась в мою челюсть. Я почувствовал вкус крови во рту, и это поразило меня настолько, что я рухнул на пол. Я привык, что папа отступал, когда Денни был поблизости. Я стал довольно… самонадеянным. Но Денни больше не было рядом. Я был сам по себе.
Когда я посмотрел на отца, выражение его лица граничило со счастьем.
— Знаешь, как долго я ждал, чтобы сделать это? — грубо поинтересовался он.
Начиная дрожать, я отодвигался назад до тех пор, пока мой позвоночник не коснулся стены.
— Прости, — тут же пробормотал я. Как я мог так быстро забыть, каким он был на самом деле?
Отец сощурился, а затем начал медленно и методично вытягивать ремень. Мне казалось, меня стошнит, пока я смотрел на него. Я знал, что не мог сбежать, что мне было некуда идти, негде спрятаться, и из-за этого перед глазами помутнело от слез.
Пока мама с безучастным взглядом стояла позади отца, он спокойно сказал:
— Кажется, все легко сходило тебе с рук, пока у нас были гости. Ты выставлял напоказ нашу снисходительность… Испытывал нас, злоупотреблял нашей добротой. Ты выставил нас дураками.
Его голос стал злее, а лицо потемнело. Когда он высвободил ремень из своих брюк, то сложил его пополам. Схватив оба конца, он щелкнул кожей, издавшей ужасный треск, который, как я знал, доставит мне дикую боль.
— Прости, — качая головой, шептал я.
Он проигнорировал меня. Вставая прямо передо мной, он выплюнул:
