Там полтора финна уже заливали мюсли йогуртом и собирали себе бутерброды, чтобы позже складировать их в своем внутреннем мире. Я поздоровался и налил себе кофе. Это был теплый, настоявшийся кофейный суп. Есть не хотелось. Во мне все еще бродило потускневшее «Лапин Культа». Кружка кофе с утра уравняла четыре кружки «Золота Лапландии» вечером. Пожевал сыра, понюхал ветчины. Налил себе еще супа. Надо было ехать.
По дороге к городу сделал остановку у Изумрудного озера. Видимо, зов предков (отец мой был моряком и дед), что-то морское текло и в моей крови и билось о стенки сосудов. Неповоротливая баржа, сухогруз, который тащил груз своих печалей, проблем и обязанностей по назначению. Иногда он делал короткие передышки. Я всегда останавливался в этом месте посмотреть на колонию яхт и катеров, дремавших у берега. Яхты скучали, словно упряжки заждавшихся лаек, которые смирно ждали своей прогулки. Мачты позванивали. То там, то здесь включался колокольчик на шее какой-то из заблудших коров, будто та отбилась от своего стада. Тем временем уставшие стада облаков уходили все дальше и дальше, скорее всего домой, на вечернюю дойку. Под ними волна брила берег, сгоняя пену с лица озера. Я потрогал чистую воду, та была холодной. Зачерпнул в ладонь и смочил лицо. Пресные капли побежали вниз по лицу, смывая с него все маски, нажитые непосильным трудом. Губы почувствовали родниковый поцелуй дикой природы. «Вот где и как надо жить», — сел я в машину, понимая, что это практически невозможно, не всем это дано. Кому-то кусок земли, мне кусок многоэтажки.
Цепочка леса, словно цепь какого-то мощного механизма, который работал на чистом энтузиазме, тащила мою машину к цели со скоростью 120 км/ч.
Второй пилот получает разрешение на взлет. Самолет выруливает на взлетную полосу. Начало движения по взлетной полосе.
11:58:37. Командир: Семьдесят четыре… Семьдесят шесть.
11:58:40. Бортмеханик (Б): Семьдесят четыре… Семьдесят шесть… Режим.
11:58:41. К: Время, фары.
11:58:42. Б: Фары, время.
К: Экипаж, взлетаем. Рубеж — двести восемьдесят. «Скорость отрыва самолета от Земли двести восемьдесят», — проявились в моей голове прописные истины воздухоплавания. — Но сначала точка V1, точка невозвращения, — когда уже нельзя повернуть назад. — Потом подкрылки задних крыльев нажимают на потоки воздуха таким образом, что железная птица побеждает притяжение Земли». Самолет прошел в другое измерение. А дальше можно включить автопилот и жить обычной жизнью, болтать о своем, о чужом. На высоте 9500 победившие земное притяжение разговоры легче, невесомее, что ли.
12:30:57 Б: — Что за странная девушка, я и так к ней и эдак. Никак не могу подобрать к ней ключей.
12:30:59 К: — Не ключи, подбирай ей сразу квартиру.
12:36:00 К: Сколько тебе?
12:36:30 Б: — Тридцать.
12:37:01 К: — Еще как минимум десять лет можешь жить, ни о чем не переживая. После сорока начнешь задумываться, когда друзей уже не прибавляется, дети выросли, жена давно не твоя, а спать все еще хочется, как в двадцать пять.
На спидометре уже было 140, когда я включил автопилот. Расслабил правую ногу, и скорость начала падать вместе с моей желанной мечтой, возвращая меня на дорогу. Скоро цепочка деревьев оборвалась, и машина взлетела на Кольцевую. Дальше к дому тянула уже инерция. При хорошем раскладе до него оставалось прослушать «Обратную сторону Луны». Любимый альбом неувядающего розового цветка. Я распахнул альбом, прибавив звук. В ушах поселилась музыка, она, словно эфир, пробиралась к самому сердцу. Даже захотелось поделиться с кем-то этими переживаниями, кого-то набрать, чтобы там подумали: «Где он так набрался?»
— Ты обогнал меня? Я думала, ты поздно сегодня будешь.
— Я скучал.
— Не ври.
— Если бы я умел. Как на работе? — встретили мои руки жену в коридоре, как только она закрыла за собой дверь и отпустила на пол свою сумку. Та, словно послушная кожаная псина, поджала уши и замерла.
— Ты что, не знаешь, как у филологов? Курят и умничают.
— Разве можно так мучить друг друга?
— Да, мучное вредно. Каждый день один и тот же хлеб.
— Может, пора завязывать с работой? Лето же.
— Еще пара экзаменов, и все. Лето. Можно безумствовать.
Каждое лето Шилы, как и это, страдало своим безумием и не собиралось лечиться, да и как можно было вылечить то, что диктовалось инстинктами, следовать канонам и традициям надоело, хотелось исключения из правил.
— Целовать-то будешь?
— А ты хочешь?
— У тебя нет никакого права держать меня без поцелуев, — вышла из балеток.
— Сегодня что, День Конституции?
— У меня есть одна рифма, но я тебе ее не скажу.
— Не надо, иначе я начну волноваться за твое здоровье.
— Ты? Не смеши, ты даже не звонишь мне.
Больше всего ей не нравилось, когда волны им произнесенных слов нагоняли пену на уголки его губ. «Это, конечно, не пена моря, — думала про себя Шила. — Сейчас подойдет и начнет прятать мою жизнь в свои объятия. Ну почему с ним все так предсказуемо?»
Я подошел к жене, обнял сзади и шепнул на ушко:
— Можно Шилу?
— Можно, но в обмен на поцелуй. Хватит есть, хватит говорить, рот для поцелуев.
