Шила шила… что-то на пяльцах, за ней присматривал экран, который был разделен пополам, и в одной половине покачивалась в поезде молодая особа, а в другой — профиль женщины за рулем, одна рука которой прижимала к уху телефон, ее машина стоит в пробке:
— Ты где?
— Я в поезде.
— А куда едешь?
— Не знаю. Хотелось бы подальше.
— Везет.
— Как у тебя?
— А я, как дура, стою на своем. Такое впечатление, что жизнь проходит, а я все еще стою. Догонять лень, обогнать не с кем. Живу где-то не там.
— Где бы ты хотела жить?
— Где угодно, только не в прошлом.
Я шел в ванную коридором, зеркалом, двумя пейзажами, один был закатом, другой рассветом, настенным календарем и остановился у двери в гостиную. Поезд на экране мчался так реалистично, что комната напомнила мне купе, где двое едва знакомых: мужчина и женщина. Она шьет, он молчит, она кроет, он молчит. Он терпелив, он хочет довести ее до ручки, потом открыть дверь, и петли даже не скрипнут, они смазаны… «Ой!» — взвизгнула Шила и поднесла уколотый палец к губам, ее ужалила игла… но стоит только войти, и вот они уже накинуты на его шею и стягиваются в оргазме, лишая кислорода. Темп взвинчивается, легкие пытаются взлететь. Шила подняла руку с иголкой, которая гуляла на поводке красной нитки, и, затянув петлю, сделала узелок. Потом поднесла пяльцы к губам и перекусила нитку.
— Как тебе? — показала она свою работу.
— Красивые цветы, — собрал я взглядом букет, вышитый на текстиле. Мир соткан из текста, выбор за тобой, будешь ты контекстом или подтекстом. Я, конечно, понимал, что Шила хотела сказать: «Где мною честно заслуженные цветы?» Я был без цветов, если не считать ромашек на трусах, а, значит, не в контексте.
— Женщина рациональна и мудра, она научилась сама себе дарить цветы, если больше некому. Одни сажают, другие рисуют.
«А третьи рожают», — хотел я съязвить, но вовремя остановился. Это было бы слишком. Гораздо больнее, чем проткнуть палец иглой. Я снова отвлекся на экран:
— Я ухожу.
— К ней?
— Да, к ней… Чего ты молчишь?
— Мне нечего добавить к твоему счастью.
Слезы ее стекали фатой несостоявшейся свадьбы.
— Да перестань, глупышка.
— Ты думаешь, легко быть глупой?
— Не думаю, и ты не думай. Не думай обо мне плохо, иначе лучше вообще не думай. Некоторые любят брюнеток, другие — блондинок. Я — женщин. Она ждала его, потому что он ушел навсегда, — прокомментировал я с иронией. — Как в фильме. «За спичками», помнишь?
— Раньше ждали, сейчас дур стало меньше.
— Дура — исчезающий вид. А жаль. С ними так легко строить замки даже на шести сотках.
Девушка смотрела с экрана с мольбой, будто мы могли ей, даже должны были чем-то помочь. Нужна была помощь зала.
— Я бы послала куда подальше, — первой откликнулась Шила.
— Мужчину бесполезно посылать на три буквы. Будучи существом ленивым и чутким, он так далеко не пойдет.
— Почему чутким?
— На кого я тебя оставлю. Там футбол еще не начался?
— Откуда я знаю, дай досмотреть.
— Любишь ты фильмы про беспринципные беспорядочные половые связи, — прокомментировал я.
— А у связей есть принцип? Или принципы, — все еще прикусывала ужаленный палец Шила.
— У порядочности есть.
— Какой?
— Принцип порядочности? Он прост: не целуйся с женщиной, если она тебе не нужна.
— Ты что! Тогда люди вообще разучатся целоваться, — засмеялась Шила, не отрывая палец от губ.
— И умрут от голода, — взял я пульт и начал искать футбол.
— Ты уверен, что сегодня есть футбол?
— Уверен, сегодня же среда. По средам Лига Европы.
«Среда. Жизнь средняя, достаток средний, с одной стороны, хочется показать этому дню средний палец, но с другой стороны, не факт, что четверг будет лучше, — снова поцеловала свой палец Шила. Кровь остановилась. — Средняя кровь свернулась».
— Хватит уже сосать свой палец, скоро я уже начну ревновать.
— Если бы ты умел.
— Я буду учиться.
— Не надо, это врожденное, или есть, или нет.
— А я думал, передается половым путем.
— Это тебе не транспортная магистраль.
— А мне как будто передалось, даже раньше. Знаешь, что мне бросилось в глаза, когда я впервые тебя увидел?
— Взаимность?
— Взаимовозможность.
— Взаимозаменяемость.
— Взаимоневменяемость.
Я сидел в классе после того, как бортпроводницы оставили борт. Борт был пуст, только столы и стулья и открытое окно. Я встал и пошел по ряду, чтобы закрыть его. По пути нашел чью-то ручку. Судя по всему, одной из моих учениц. Красивая деревянная ручка была изрядно покусана с нерабочей стороны. «Что ее могло так волновать? Или режутся зубы? Зубы — это хорошо, они просто необходимы в нашем сложном мире». Закрыв окно, я двинулся обратно, вертя в руках находку, будто той не терпелось что-нибудь написать, моя задница снова нашла еще не остывший стул. Я решил сочинить письмо жене. Рука начала выводить найденной женской ручкой на листке бумаги, женщина писала женщине:
«Наконец-то нашла свою руку и решила тебе написать».
«Взяла себя в руки? Не верю».
«Слышала последние новости?»
«Нет, а что там?»
«Он все еще любит тебя».
«Это не новость, это обязанность. Священный долг».
«Ты не устала?»
«А что, заметно?»
«Если честно, то нет».
«Зачем тогда спрашивать?»
