— Никто не будет тебя так помнить, как я каждую твою прелестную деталь.
— По-моему, у тебя жар. Надо будет вечером горчичники тебе поставить.
— Меня еще на год отстранили от полетов.
— Да? Ну, ладно, сделаю тебе массаж, раз такое дело. Главное, не переживай так сильно. Ты же и сам еще не особо готов.
— Обида меня взяла. Пока я не был отстранен от неба, я мог хоть на время улететь от этой жизни к другой.
— Ладно тебе, что ты на ерунду дуешься. Обидно, это если ты голодный варишь суп в общаге, уходишь с кухни за тарелкой, а когда возвращаешься, мяса в кастрюле уже нет, — пыталась утешить меня жена. Она-то знала, что такое небо для летчика. — Или, чего хуже, в кастрюле плавают чьи-нибудь трусы. Сразу начинаешь изобретать план мести. «В следующий раз надо будет в бульон добавить слабительное».
— Думаешь, мне надо слабительное принять?
Лучше расслабительное, выпить не помешает. И будет тебе счастье.
— Ты думаешь, это самый короткий путь к счастью.
— Да, напрямки. Дворами.
— Такого счастья хватит только до утра.
— Ты про больную голову? Ну, так это же завтра.
— Так это скоро.
— Не бери в голову, пока она не болит, — действовал на меня, как компресс, рассасывающий боль, голос жены.
— У тебя так получается?
— Да, потому что я влюбленная и глупая.
— Влюбленная и глупая — это одно и то же?
— Нет, это с одним и тем же.
Питер. 00.30. Ночь побелела за окном, увидев, чем они занимались в спальне.
Одни отношения склеивают, другие связывают, третьи сколачивают. Наши сердца, как на клепках, держались на нюансах, вроде этой ночи:
— А помнишь, в ту самую первую ночь под нами сломался диван?
— Ты ломалась, а диван, нет, не помню, — рассмеялся я.
— Да, было смешно, не то что сейчас. Никаких неожиданных поворотов. Если семейный вечер копирует предыдущий — это верный признак того, что мы на пути к рутине. Мы — мебель, мы, как и отношения, дубовы и вечны.
— Я бы сказал — дубово-рябинны. Я дуб, ты рябина. А так хочется быть личностью. Мне все время казалось, что я создан для чего-то большого, великого. Создать что-то грандиозное, — обнимал я жену, глядя в потолок.
— Некоторым удалось стать известными, ничего не создав, уничтожив, разрушив. Истребив.
— Ты про Гитлера?
— Да не, не так фанатично, вот Брейвик, например. Помнишь, который завалил кучу своих норвежцев, а теперь отдыхает в психушке. Пишет книгу.
— Ты меня толкаешь на преступление. Я не такой.
— Ты не такой. Так что довольствуйся своим скромным предназначением. Ешь, работай, плодись.
Я не запомнил, как я уснул. Снилась мне по обыкновению какая-то хрень: изба была перекошена, а в прихожей стоял устойчивый запах кирзы, будто здесь квартировали солдаты. Я выдворился, двор был проткнут колодцем с нефтью. Какие-то люди черпали из него ведрами, по необходимости. Они уходили, потом вновь возвращались. Ко мне подошел мужчина в трениках с оттянутыми коленками, он вытер руки о полотенце с американскими звездами, повесил его обратно на гвоздь и пожал мне крепко руку.
— Глубина женственности измеряется чувствами, — кивнул он на колодец.
— Да, не только женственности, — поддержал я разговор. — Кстати, где же ваши женщины? Я не вижу ни одной.
— Главное добывать, а женщины будут.
Мы рассмеялись, провожая из полостей наших уст слова в компании местоимений, я в основном: мы, наш, наши, он больше: я, меня, мое.
Дохлая птица, как упавший самолет, рядом обшивка, кровь и багаж внутренностей. Голубь лежал грустно в белом снегу в ворохе перьев, ворон внимательно копошился клювом в салоне, будто пытался отыскать черный ящик. Он уже знал причину крушения, а причина была налицо. Холода. Марс пошел прочь от аварии в ближайший бар.
Пребывая за стойкой, все еще переживая за птицу, я задумался, глядя куда-то вдаль бара. Девушка, сидевшая рядом за стойкой, вдруг разбудила меня:
— Что вы на меня так уставились?
— Я? Нет, я не на вас, извините. «Среда, сегодня мне нужен посредник, что выдернет из этой скучной среды обитания странного меня». — Я смотрел ей на руки, а думал о ногах.
— Не на меня?
— Вы ревнуете, что ли? — включился я в разговор.
— Нет, я не умею.
— Никто не умеет, но у всех это получается.
Она улыбнулась и зачем-то посмотрела на часы. Я представил на ее запястьях наручники вместо часов. Время — тоже своего рода наручники, оно нас держит в узде (от рождения до заката) и не отпускает. Скоро нам это начинает нравиться, и вот мы уже сами держимся за него и не отпускаем и даже стараемся ему понравиться, приходя вовремя, выполняя в срок.
— Что вы еще можете сказать, кроме того, что вы не ревнивы?
— Что я могу сказать о себе? Я добрая, ласковая, верная. Что касается моих недостатков, то без шампанского их не вспомнить.
Я заказал шампанского. Мы наполнялись его пузырьками какое-то время, пока нам не стало совсем легко:
— Как вас зовут?
— Марс.
— В каком смысле?
— В планетарном.
— Красивое имя. А меня просто Вика.
— Любите побеждать?
— Проигрывать не люблю точно.
— Тогда за победу! — поднял я бокал навстречу ее руке.
