Мне не давал покоя Клим, который стал писателем. По пути на работу я заехал в книжный. Остановился у самого входа. Песня закончилась, постепенно сойдя на нет, будто музыкант спокойно собрал свои инструменты, накинул фрак и ушел, он ушел насовсем, а музыка осталась, как от иного писателя — целая библиотека слов. Нам кажется, он их выписывал старательно, нет, в том-то и дело, что нет. Всему виною талант, он просто вытряхнул творца из своей души, как из сумки, котомки. Тот очнулся на асфальте своих рассуждений или, хуже того, в камере своих умозаключений. Рядом разбросаны буквы, писатель давай собирать их в том замечательном в порядке, который нас пленил. Я редко там бывал, в книжных. Пахло буквами. Нашел его букву, потом книгу своего однокурсника. Полистал, оказалось, что и рисунки в книге тоже были Клима. В них зашифрованы скрытые эротические фантазии. «Хорошо, что мысли лишены голоса, образы возникают, но молча». Я вспомнил Марса: «Ты не думай, что он весь проницательный и далекий, Клим — тот еще циник. Вот, говорит, новый роман написал, надо было двери в квартире поменять». На первой странице я наткнулся на эпиграф: «Слово — полуфабрикат, его нужно уметь приготовить и подать, чтобы съели».
Почерк был приятный, любовный и с огоньком:
— Окно закрой.
— Ты про форточку?
— Я про windows.
Чувствовалось по манере письма, что душа Клима была молода, даже прыщава, а у духа едва ли начала пробиваться щетина. В общем, я купил Достоевского. «Здесь вам не щетина, а целая борода, выдержанная философски, на собственном соку». Вышел из магазина, нашел свою машину и забрался в нее. Усадил Достоевского на заднее сиденье. Всю дорогу он молчал, а с Климом пришлось бы болтать непонятно о чем, мне было спокойно от векового молчания классика.
Я перестал смотреть на дорогу, глядел по сторонам, полностью отдав инициативу своей жене, она весело рулила. Внутри нее мой сын или дочь, как я мог ругать ее. Это было все равно что бить собственных детей.
— Будь я одна сейчас, я бы разговаривала сама с собой.
— Или ругалась бы на других.
— Ну, не без этого.
— Тебе уже есть с кем общаться.
— Плод сейчас уже с виноградинку, у него есть ручки и ножки, а в шестнадцать недель — с авокадо.
— Авокадо — хорошее имя.
— Скорее, профессия.
Я смотрел на ее профиль, серьезный слишком и от этого еще более изящный и очаровательный. Он уверенно рассекал фон города, который отставал за окном.
— Если бы еще пешеходы светились в темноте.
— Мужчины или женщины? — крутил я целебрально что-то свое.
— Конечно, мужчины, женщины мне не нужны.
— А мужчины нужны?
— Лишним не будет уж точно.
— Этот подойдет? — указал я на гаишника, который проводил нас взглядом.
— Нет, слишком в форме. К тому же на службе.
— Так какой мужчина тебе нужен?
— Хорошо бы мужчину сильного, сильного настолько, чтобы мог уступить. Не как этот, — указала мне на соседнюю машину, что сигналила сбоку. — Будет мне тут еще бибикать.
— А вдруг там женщина?
— Нет, женщины обычно не сигналят, они могут матюгнуться про себя, но сигналить не будут. Чего по пустякам тревожить общественность.
— Нашел место, — оторвала меня от ночного пейзажа жена. Мы стояли на перекрестке. Из впереди идущей машины вывалился мужчина и начал ссать на колесо машины, в которой сидел.
— Ого, приспичило.
Этому мужику показалось мало, он пошел на середину дороги, все еще поливая мостовую. В этот момент, чтобы уйти от столкновения с этим «пожарником», синий «Форд», летевший на мигающий зеленый, врезался в светофор, и его развернуло. Мужик все еще поливал. «Форд» смотрел на него удивленным взглядом, на его переносице возникла морщина, а фары поднялись кверху. Водитель выбрался из покореженной машины. Светофор нагнулся, будто хотел что-то шепнуть ему на ушко очень личное. Снизу из-под бампера «Форда» потекло.
— Прямо общественный туалет устроили, — повернула налево как ни в чем не бывало жена.
— Может, остановимся? — спросил я.
— Ты тоже хочешь, что ли? — переключилась на вторую Шила. — Потерпи до дома.
— Чем занят?
— На работе. Убиваю время.
— Не жалко?
— Если я его не убью, то оно прикончит меня. У нас борьба. Это держит меня на плаву.
— Думаю, что не только тебя. И вообще, мне не нравится фраза «на плаву». Ты заболел, что ли? Кашляешь…
Кашель засел во мне и никак не хотел выходить, будто гость, который засиделся и которого трудно было выпроводить, сколько ни намекай. Недели две уже гостил.
— Может, и болен, а, может, просто хочу высказаться, да не могу, будто что-то мешает.
— Только не раскисай! Нам еще детей растить.
— Хорошо, — согласился я, перекладывая в голове своей мысль, что прожитое наше для потомков никуда не годно, если его не законсервировать счетом в банке или не построить стену недвижимости, чтобы то не разлагалось. Какую-никакую, а память еще хранила прожитое. Флешка на несколько гигов, где каждый гиг — отрезок жизни с кем-то, с каким-то счастьем или несчастьем. Отрезай и ешь, покуда флешка гнездится, выращивая вместе с материнским плато птенцов. — Я помню.
— Я рада, что ты меня еще не забыл, — постаралась Шила добавить позитива в общение.
