Безумная тоска полностью

– Желтое полотенце свежее, можешь вытереться им. Хочешь позавтракать? Кофе?

– Некогда. Обычно в пять я уже выхожу.

Он ей солгал. Это было так смешно, так бесхитростно, как будто каждый раз, когда они лгали, звенели колокольчики, и звон слышала не только ты, но и они тоже, и все равно лгали, и никто никогда их не останавливал. В какой-то момент после вчерашнего секса она пошла в ванную, повесила там свою ночную рубашку, теперь она надела ее снова. Он был не так плох. В дверях она поцеловала его, сказала:

– Мне понравилось. Если захочешь еще потрахаться, позвони часов в девять, и я тебе скажу, свободна или нет.

Когда он улыбнулся, она поняла, что он вырос не в США: по зубам.

– Ладно, ладно, – сказал он и сбежал вниз по лестнице. Так уходили мужчины: они всегда казались ей маленькими мальчиками, что шли в школу. Слегка нахальные, да, энергичные, но всегда с неким чувством вины, радостные оттого, что можно улизнуть.

Телефонный разговор с компанией, обслуживавшей ее кредитку. Она вывела деньги из банка, деньги на счет не пришли. Перевод задержали, взяв с нее комиссию. Она сказала оператору: «Раньше перевод никогда не задерживался на шесть дней. Почему так произошло?» Потребовалось больше пятнадцати минут, включая одиннадцать минут ожидания, чтобы провести платеж, снять комиссию, минут, в течение которых ее душу разъедала бюрократия, без всяких объяснений – банки и компании по обслуживанию кредиток поступали так, потому что в каком-то проценте случаев никто не подавал на них в суд; быть может, существовал какой-то алгоритм, по которому каждый месяц это случалось с определенным количеством счетов, когда деньги приходили на счет за день до окончательного срока исполнения. Она усмирила свой гнев. К чему все это? Это же капитализм.

Когда она немного успокоилась, зазвонил домофон.

– Кто там?

– Генри.

– Генри?

– Могу я подняться?

Новая вспышка гнева. Безмозглые мужики, только укорачивают ее ебаную жизнь. Она впустила его, открыла ему дверь. Она знала, что будет дальше. В последний раз, когда она с ним виделась, она с ним порвала, оттрахала его и отправила домой. «Признайся, – сказала она, слыша, как он поднимается по лестнице, – ты задурила бедняге голову».

– Нам надо поговорить, – сказал Генри.

– Нет, не надо, – возразила она. – Уже поговорили. А потом у нас был секс. Помнишь? Так что дело в шляпе, так?

Как она ни пыталась, у нее не получалось не быть слегка язвительной. В ее настроении легкая язвительность означала попытку быть доброй.

– Но должно же это что-нибудь значить. Это же не просто случайность. Ты говоришь, что между нами все кончено, потом мы идем в постель, и вот теперь…

– Что теперь? А что теперь? Ты помнишь, что я сказала? Последние слова? То, что мы с тобой трахались, не означает, что нам не нужно разойтись, а еще я сказала, что говорю тебе об этом, потому что не хочу загонять тебя в тупик.

– Но я уже в тупике.

– И почему я не удивлена? Ладно, смотри. Это было хорошо. Секс был классный. Секс после расставания. Я стояла вон там. Одетая. Почти полностью. Юбка задралась. Нравится тебе этот звук? Мне нравится, как юбка скользит по чулкам. Очень сексуально звучит. А сегодня у меня мозги немного в другом месте. Только что я целый час провисела на корпоративной линии. Не морочь мне голову своими чувствами, Генри. Жизнь и так дерьмовая. Это просто секс. Если нам он нравится, если он нам слишком нравится, наверное, все усложняется. Но, честно говоря, случилось совсем не это, и этого не случится. Между нами. Без обид.

– Без обид?

– Да, именно так. Без обид. Я имею в виду свой образ мыслей, а не твои личные качества. Или твои сексуальные способности. Или твой член.

Он поднялся; вид у него был совершенно жалкий. Слегка скривился при слове «член». Она ощутила жалость, легкий наплыв материнской заботливости или нежности, ее раздражало то, что он будил в ней эти чувства. Он не был плохим человеком, но страдал от синдрома абсолютно-скучного-парня. Она села на оттоманку рядом.

– У тебя красивый член, – сказала она. – Я не шучу.

И это было правдой. Поразительно, но у тощих, костлявых парней часто были большие, крепкие члены, а у больших, крепких парней часто бывало наоборот. Она дотронулась до него: да, вот он, готовый к бою, наливается кровью под выцветшим денимом… его скучных, светло-голубых, немодных джинсов. Одевался он как Вуди Аллен. И говорил как персонаж из его одуряющих драм. Она убрала руку.

– Генри, Генри. Тебе сорок шесть лет. Мы встречались целый месяц.

– Семь недель.

– Ладно, семь недель.

Она сомневалась в этом, но не было нужды уточнять.

– Не плачь. Не плачь, Генри. Ни здесь, ни где-то еще. Господи.

– Прости. У меня в голове все вертится слово «заурядный». Ты сказала, что я заурядный.

– Может, для Нью-Мексико ты незаурядный. Но не для Верхнего Вест-Сайда Манхэттена…

– Прости. Меня это слово просто в бездну швырнуло. В бездну серости. Серую бездну.

– Ну вот, Генри, ты впервые за все это время сказал что-то интересное.

– Может, просто дашь мне немного времени?