Анна немедленно ощутила, как сквозь нее прошел электрический разряд сексуальности, исходивший от Андре. Вероятно, ему было за пятьдесят, он был одет в безупречный твидовый пиджак, черную рубашку, угольно-серые брюки; небольшого роста, но атлетично сложен, и выражение его живого лица менялось, словно щелкал затвор фотокамеры. Уже через десять минут, а может, даже и пять, она поняла, что вернется сюда одна и переспит с ним. Также она поняла, что он тоже это почувствовал. Генри – который в некотором роде был типичным нью-йоркским мужчиной, добродушным, хоть и не всегда неподдельно, относительно милым, всегда готовый выслушать чужие жалобы и полагавший, что его жалобы могут быть кому-то интересны, – Генри совершенно ни о чем не подозревал.
И она, сославшись на работу и головную боль – одновременно! – избавилась от Генри и почти через час вернулась обратно в бар. Улыбнувшись Андре, уселась за столиком, он немедленно присоединился к ней.
– Вы вернулись.
– Да.
Он тоже сел. Они заговорили.
– Я владелец ресторана, – сказал он между прочим. – Это нелегкий труд. Словно быть женатым на злобной женщине, к тому же все время больной.
– А вы женаты?
– А почему вы спрашиваете? Вы ведь уже поняли, что нет.
– Но когда-то были.
– Так со всеми бывает.
Он сказал это по-средиземноморски, равнодушно пожав плечами, так что возражать не пришлось.
– Хотите выпить? Я плачу.
– Чаю, – сказала она. – «Эрл Грей». Без молока.
– Как насчет вина? Может…
– Нет. Чай.
Он кивнул барменше, и та подошла, чтобы принять заказ. Кроме них в зале сидела всего одна пара. Она заключила, что официантки появятся только к ужину. Или придут новые. Себе он заказал эспрессо, Анне – «Эрл Грей», ее порадовало, что принесли заварной чайник. Чашку обдали кипятком. Она сказала, что ее это весьма впечатлило, на что он ответил: это же база. Но она видела, что он доволен. Доволен тем, что ей угодил.
Поговорили еще немного. Она обходилась минимумом фраз.
– Вы знаете, почему я вернулась.
– Вам у нас понравилось, – ответил он, обводя рукой помещение.
Она рассмеялась.
– И?
– Я полагаю, между нами возникла некая связь, – продолжила она, не выпуская чашку из рук.
– Да, мне тоже так показалось.
Она сказала, что живет неподалеку. Он мог уйти с ней прямо тогда, мог взять ее номер, она не знала наверняка, как он поступит и мог ли он вообще уйти из ресторана.
Он взял ее номер.
– Вы поздно ложитесь? – спросил он.
– Если в этом есть необходимость.
– Предположим, что есть.
– Тогда конечно.
– Я позвоню вам, когда закроюсь. Далеко отсюда пешком?
– Минуты две, может, три.
– Две, – сказал он. – А может, полторы.
Итак, он сам закрывал заведение. Не спать допоздна она не собиралась – спать она ложилась при любых обстоятельствах, если могла, – проснется, когда он позвонит.
Дома она покормила своего капризного кота.
– Ладно, так тому и быть, – сказала она.
Она оставила его на кухне, клевать свой корм. Подумала о Генри, которого собиралась предать. Или нет, не предать. Прсто раздавить. Она ничего ему не обещала, она вообще никому ничего никогда не обещала. Генри жил в оковах расхожего мнения… Скоро случится то-то и то-то, будет большой прорыв. То-то и то-то интересно. Выставку Гогена видела? Просто невероятно. Только ничего невероятного там не было: темные стены, слабо освещенные комнаты, отчего картины утратили всю свою экзотичность. Гоген при таком свете – бред, да и только. Картины казались любительской мазней. Ничего интересного, мертвые полотна. Его резьба по дереву была великолепной, изящной, словно делом рук его дальнего, вечно чужого родственника. Само дерево глубоко притягивало ее: разглядывая тропическое барокко его гравюр, Анна поймала себя на мысли о том, что ей хочется обладать не гравюрами, но самим деревом. Может, сделать из него что-то поменьше, что-то более человеческое, примитивное. Что-то, что можно держать в руке, чувствуя его плотность, глянец и красоту.
Если бы она поделилась своим мнением с Генри, он бы начал мямлить: «Я думал, что это хорошая выставка, мне так понравилось…» Он не мог с ней спорить, так как его мысли были просто наклейками на его мозге, а не плодами его умственной деятельности.
Она сказала коту, Толстому Арбаклу, Пухлому, Жирничу: «Жирненький мой кошара, сегодня к нам кое-кто придет, и он тебе не понравится. Я
Она почесала его шею, потом за ушком. Он осторожно хватал кусочки корма, будто бы из одной лишь необходимости, беспристрастно. Он так всегда делал. Классический представитель амбивалентности и надменности.
Ее мобильник – она не забыла, что нужно положить его на прикроватную тумбочку, помылась, залезла в постель, принялась за чтение. К половине десятого она заснула, кот вытянулся вдоль бедра, хвост рыскал меж ее ногами, и она чувствовала его, шерсть, косточки, сквозь одеяло, каждый взмах, пока не уснула.
