– Очень хорошо. Не в том смысле, что ты мертв или умираешь, но в тебе много… воды. Океан. Ходишь под парусом?
– Было дело.
– Долго?
– Ну да, что-то вроде работы. Работал на лодках. Собственно, на
– И снова будешь, – сказала она. Тихо и быстро. Взглянула ему в глаза, но уже по-другому.
– Что еще?
– Ты будешь богатым.
– Сомневаюсь.
Она проигнорировала его, не отрывая взгляда.
– Я вижу грусть.
– Так про каждого можно сказать, разве нет?
– У тебя ее больше.
– Ну ладно. Она связана с прошлым? То есть я грущу по прошлому или в будущем?
– И так, и так.
– Еще лучше. А еще что?
– Скоро в твоей жизни появится человек. Не могу разглядеть его. Высокий. Сплошные «бэ».
– Баксы? Богатство?
– Нет, буквы.
– Хм, – задумчиво протянул он.
– Это все. – Она отняла руки. Ему сразу захотелось снова ощутить ее прикосновение.
– Все? Я стану грустным богатым мужиком с яхт-шоу? С другим мужиком на букву «Б»?
– Можно и что-нибудь хорошее о тебе сказать: ты добрый, ты сильный.
– Это мне нравится.
– Но по большому счету быть тебе богатым грустным мужиком с яхт-шоу, – сказала она и рассмеялась. С тех пор она так его и называла.
В тот вечер ярмарка закрылась в одиннадцать.
– Спокойной ночи, богатый грустный мужик.
– Спокойной ночи, цыганка-шарлатанка.
Потом она рассказала ему, что в шкафу семейных скелетов действительно затесалась цыганка: прадед отца женился на ней, и вся баварская родня закатила небывалый скандал.
Вечером она вновь покинула шатер, но уже не сидела на стуле, а стояла рядом – подвела глаза, накрасила губы, собрала волосы узлом и теперь пребывала в образе чужестранки, привлекая вечернюю толпу, слегка покачивая бедрами в свободно струившейся юбке.
«Долбилка» несколько раз подряд работала на полную, дети выходили с платформы, и рядом сразу же выстраивалась новая очередь. Он придвинулся чуть ближе к девушке, сказав:
– Может, сходим куда-нибудь, выпьем или по кофе возьмем?
– Я есть хочу. Я имею в виду, за ужин я заплачу сама, я не хочу, чтобы ты сводил меня поужинать – просто не знаю, куда можно сходить. Если я проголодаюсь и у меня не будет возможности поесть, со мной лучше не связываться.
Когда все закрылось и все билеты были обналичены, они пересекли Шестую авеню на углу с Третьей Западной. Здесь, на углу 3-й Западной-стрит, были спортплощадки 4-й Западной – местная аномалия, связанная с тем, что здесь же была станция подземки «Четвертая Западная-стрит», выходившая на 3-ю Западную и на Уэйверли двумя кварталами севернее (тот выход был помечен, как «8-я Западная»), но никак не на Четвертую Западную. Или Восьмую. Такова была логика Нью-Йорка.
– Всегда было интересно, почему так, – сказала она.
Он ей объяснил.
– Теперь понятнее?
– Ничуть.
– Суть в том, – пояснил Джордж, – чтобы у тех, кто не местный, мозги встали набекрень. С дорожными знаками то же самое. Совершенно необъяснимо.
Здесь была полноценная уменьшенная копия настоящей баскетбольной площадки, где за высокой проволочной сеткой всегда кто-то играл; все освещали два прожектора на втором этаже стоявшего сзади здания и фонари Шестой авеню и Третьей Западной. Света как раз хватало, чтобы играть в полдвенадцатого. Если бы мяч был темно-коричневым, а не ярко-оранжевым, то у игроков определенно были бы проблемы. Сейчас, как и всегда, здесь шла напряженная, быстрая игра, и Джордж с Мариной остановились у забора, чтобы понаблюдать за ней. Джордж подумал, что так поступил бы всякий прохожий, но все было как раз наоборот, и люди проходили мимо, едва окинув площадку взглядом.
Они вцепились в забор и смотрели; все игроки были черными, голые торсы лоснились от пота, лишь один, постарше и с пузом, был в серой футболке-безрукавке, как у физкультурника. Он завладел мячом, на что Марина заметила:
– Смотри, он сейчас чистый дальний выдаст. Все старые толстяки так делают.
Бросок: мяч влетел в кольцо, даже не коснувшись его.
– Я же говорила.
– Говорила.
Она прикурила «Винстон 100». Слишком уж длинные для ее личика.
– Наверное, он пасует быстро и точно, – сказала она. – Еще один полезный навык для стариков.
Еще пара игровых моментов – и он передал пас. Точный и мощный, как выстрел, но его напарник все же сумел его принять.
– Есть, – сказал Джордж.
Марина продолжала курить, пальцы свободной руки все еще цеплялись за проволочную сетку.
– О боже, – сказала она.
– Что такое?
– Потом скажу. Пойдем поедим.
Они прошли от Шестой Восточной до Второй авеню. У «Киева»[83] Марина сказала:
– Хочу кнейдлах[84].
– В тебе что, и еврейская кровь есть?
– А для тебя это важно?
– Я просто спросил. Это как заглянуть в твой шкафчик с лекарствами на вечеринке. Обычное дело. Посмотреть, что к чему.
– Для этого рановато. Мы всего двенадцать часов как знакомы.
