– Передать не могу, какое удовольствие – глубокое чувство внутреннего комфорта, будто я сам в себя погружен, очень
– А сколько тебе хватит? – спросил Джордж.
– Интересный вопрос.
Еще интереснее было то, что ответа Берк так и не дал. Спустя какое-то время для Джорджа отсутствие ответа и стало ответом: точная цифра буквально была неизвестной, так как ни один человек не мог сказать, что конкретной суммы ему будет достаточно. Деньги были подобны зелью Цирцеи, песне сирен, магии Калипсо: попробуй, всего чуть-чуть, и окажешься в их власти. Как-то в колледже, на втором курсе, он флиртовал с девушкой в зоне отдыха на своем этаже, была весна, и теме денег в разговорах уделялось очень много внимания. Пик дурных семидесятых. От слова «дурь». Имели ли деньги реальную ценность. Джордж взял все, что у него было, около двадцати долларов, кое-что взял у знакомых, сел на металлическую плашку у служебного лифта и поджег сто шесть долларов. Люди как с цепи сорвались. Они с ума сходили от денег. Бумажная валюта для них ассоциировалась с некоей нравственностью – уроки американского общества. Деньги
– Эти деньги можно было бедным раздать!
Джордж вытащил несколько купюр из огня.
– Вот. Хочешь их отдать неимущим? Пойдем, прямо сейчас. И я с тобой.
Парень развернулся и ушел.
– Ты даже словом с ними не перекинешься, не говоря о том, чтобы денег дать, – крикнул ему вдогонку Джордж.
О, сколько в нем было гордости. Сколько силы. Вот это сила – показать, что ты выше даже этого, выше смысла американской жизни. Уязвленный восторг, сжигание денег. Типа:
В 1980-е в Нью-Йорке пробовали много чего нового. Очень много. Берк уже давно держал в голове название кафе: «Браун и Ко». Некоторые оспаривали разумность данного названия: Марина говорила, что коричневый – цвет смерти, перегноя, но Джордж чувствовал, чего хочет добиться Берк. Это он умел. На самом деле, несмотря на лойсайдовское[104] впечатление, которое сейчас производило кафе, с этими гиперболизированными предметами искусства и искромсанными кирпичными стенами, несочетающимися стульями и столиками из магазинов подержанной мебели, Берк стремился к комфорту и элегантности эдвардианских клубов. К названию «Браун и Ко» смело можно было добавить
К востоку от Авеню Б был книжный магазин «Ни/ни». С большой площадкой для выступлений. Там вообще было много места, поскольку даже книжные ряды пустовали: продавались исключительно книги самиздата, отпечатанные вручную буклеты и комиксы по комиссионному договору. По вечерам там было очень темно, с трудом можно было различить текст, и множество желающих, у большей части которых совершенно отсутствовал талант, играли в подсобке свою музыку ни для кого. Джордж познакомился с парой, открывшей магазин. Живые, худые. Женщина была француженкой, носила колготки в сетку и ультрафиолетовые туфли на высоком каблуке. Джордж привел туда Берка, осмотреться. Вышло так, что в тот вечер плохой музыки не было: читал поэт, и читал хорошо, – Джордж уже видел его раньше в ABC No Rio. Читая последнее стихотворение, сонет, он поджег целую картонку спичек, поднял ее над головой и держал так, пока не отзвучали последние строки, а потом уронил на пол: погасли спички, угасли звуки. Джордж не мог не отметить, что дощатый пол был изношен, местами пробит, вокруг дыр стояли стулья, дыры вели в черную бездну, намекая, что в любой момент можно было провалиться в царство тьмы и крыс.
– Думаю, здесь стоит открыть кафе, – сказал Джордж. – Тут клево.
– Скукотища тут, – ответил Берк. – Что тут такого, чего нет у нас, на Авеню А? Проходимость меньше? Света еще меньше?
Джордж осмотрелся.
– Чулки в сетку?
– Ближе к сути, ближе к сути. Чулки и у нас есть. Не то чтоб нам не хватало чулок в сетку.
– Они не часть нашего наследия, – возразил Джордж. Он понял, чего ему хотелось: чтобы их сеть кафе была авангардной.
– Этот книжный авангардный, потому что здесь книг нет, – сказал Берк. – Кафе нелегко сделать по-настоящему авангардным, Джорджи. Придется отказаться от продажи кофе.
Если Берк говорил
