Безумно холодный полностью

— Нет, дорогая моя. Не тот. О, я так скучала по тебе. — Мэрилин пошла к ней навстречу, раскинув руки в стороны, и Кэт постаралась собраться с силами и подготовиться к этому формальному объятью, воздушному поцелую — зависанию над каждой из щек, которое гарантировало, что никто не смазал помаду и не оставил ее следы на коже. То была старая пьеса, сценарий которой носил название «Приветствие». Она всегда следовала за «Нравоучением», и никогда не предшествовала ему.

Мэрилин всегда начинала с наставлений. Наставления создавали комфортную для нее атмосферу. Ей нравилось указывать людям, что делать, и она всегда была права — осознание этого приносило ей безграничный комфорт.

Конечно, все это доставляло окружающим страдания, но Мэрилин не особо заботили чужие чувство — ведь ее собственные были куда интереснее.

Катя вытерпела фальшивое прикосновение губ к своей щеке. Вытерпела и легкое сжатие плеч. Когда все закончилось, Мэрилин снова обошла стол, чтобы встать перед прилавком.

— Не волнуйся, дорогая. Очевидно, этот мужчина некоторым образом очарован тобой, но об этом можно позаботиться, — продолжила ее мать, и на секунду Кэт засомневалась, сможет ли удержать в норме свое дыхание, как сильно бы ни старалась. Материнские представления о том, как нужно «позаботиться», стали ее самым страшным кошмаром.

Вернее, они были ее самым страшным кошмаром. Арест Хокинса, случившийся три минуты назад, стал ее самым страшным кошмаром. И она не собиралась сидеть на попе ровно, пока он отправляется в тюрьму. Самое полезное, что она могла сделать для него, — занять мать и удерживать ее как можно дальше от него, позволить ей решить, что ситуация находится под ее контролем. В противном случае, Мэрилин стала бы куда менее управляемой и куда более опасной.

И Кэт нужно было сделать телефонный звонок — один единственный.

Она уже, было, потянулась за мобильником, как заметила излишнее возбуждение матери. Тревожная дрожь пробежала вниз по позвонкам. А, взглянув на материнскую свиту, состоявшую из четверых мужчин и одной женщины, она заметила, что все они настороженно следят за каждым движением матери, словно предвидят катастрофу. В двух мужчинах Кэт узнала помощников; женщина, Линда Гудрич, была персональным ассистентом. Другие двое мужчин выглядели как телохранители, но не нанятые со стороны, а правительственные.

— Ты должна знать, что вспылыли кое-какие улики, — сказала Мэрилин, меряя шагами небольшое пространство посреди лофта. Голос ее был натянутым, сдержанным.

Эти слова были явно обращены к Кате, и из обострившегося чувства самосохранения она ответила:

— Улики?

— Да. — Короткое, отрывистое слово. — Вот почему все это стало так важно, так чрезвычайно необходимо.

Катя припоминала, что ее мать совсем недавно уже употребляла это словосочетание: в новостях, когда потворствовала военному захвату армией Соединенных Штатов какой-то маленькой страны Третьего мира. Чрезвычайно необходимо.

— Ты должна знать, что я это просто так не оставлю, — голос ее матери задрожал, и Кэт начала понимать, почему ее помощники выглядят столь нервными. Дрожащие сенаторы — опасные сенаторы, а от слова «не оставлю» веяло катастрофой. — Ты должна была сказать мне, Катя. Тебе следовал мне все рассказать. О нем могли бы позаботиться еще в тюрьме.

О, Боже. Тревожный сигнал взвыл на полную мощность. Вот опять появилось что-то, о чем ее мать могла «позаботиться», и это «что-то» явно имело отношение к Хокинсу. Нервный холодок на позвонках рос, грозя превратиться в огромную приливную волну.

— Точно так же, как он позаботился о том мужчине в Кэньон Сити. — Ее мать развернулась на одном месте и прошла к другому концу кофейного столика. — Не о том, которого он убил открыто, а другого.

— О ч-чем, черт возьми, ты говоришь? — едва выдавила она, ей вдруг стало трудно дышать.

— Катя. — Алекс двинулся вперед. На его лице застыло выражение глубокой озабоченности, но ее мать одернула его.

— Не лезь, Чэнг. Ты уволен, а ей пришло время все узнать. Я достаточно долго защищала ее от правды.

Если даже этого не было достаточно, чтобы заледенить кровь Кати, то она не могла себе представить, что для этого необходимо. Представления Мэрилин о защите неизбежно опускались до эмоционального шантажа/ментальных пыток/изощренных манипуляционных схем, которые могли включать все, что угодно, кроме правды. Словно ее мать была рождена с генетической предрасположенностью к спиндокторингу. Каждое ее слово было вывернуто наизнанку. Сама она видела в этом один из своих величайших природных талантов — умение отклониться от правды в любой ситуации.