Ох, батюшки. Как она могла забыть об этом даже на секунду? Кристиан Хокинс, а она, несомненно, в его кровати.
Она глубже уткнулась носом в простыни. О да, это его постель — мягкие, теплые покрывала, простыни из египетского хлопка, пуховые подушки и его запах, окружающий ее со всех сторон. Рай.
— Катя?
Голос доносился откуда-то справа. Она узнала его сразу же — это определенно был Хокинс. Она быстро подсчитала шансы своего спонтанного исчезновения без следов пребывания и пришла к выводу, что они незначительны.
Паршиво.
— Ты там в порядке?
— Да, — прошептала она в простыни, потом призналась: — Нет. — У нее просто не было сил на лживые утверждения. Она совершенно измучилась, чувствовала себя более усталой, чем была до сна, если такое вообще было возможно. Хм, до сна? До того, как отрубилась — это более точное описание случившегося. И голова у нее раскалывалась. Именно это ее и разбудило. Именно это и не даст ей уснуть снова: Адская Головная Боль.
— Хочешь чаю?
Чаю?
— С ромашкой. Поможет. Потом вы вольем в тебя пару стаканов воды. Если сможешь съесть тост, я дам тебе аспирин.
Мужчина и план, которые, судя по всему, могут ее спасти. Что уже стало его специальностью, если она все правильно помнила, а она была чертовски уверена, что с памятью на этот раз все в порядке. Все ночные события вернулись к ней маленькими обрывками и осколками, словно разобранный паззл. Она позволила им протекать через сознание и занимать отведенное им место, вырисовывая картину бурной ночи, пока одно единственное воспоминание не выпрыгнуло навстречу, вынудив замереть под теплыми, мягкими покрывалами.
Она засунула руку ему в штаны.
Обожемой. Жар яростного румянца опалил щеки.
Она услышала, как он отошел, как возился на кухне и как вернулся — слишком скоро.
— Кэт?
— Хммм? — ответила она тихо, вежливо. Звук резонировал от подушки, словно она заорала в Гранд Каньоне. Она моргнула — и это едва не снесло голову с плеч.
— Давай, Кэт. Нужно кое-что в тебя влить. — Он передвинулся ближе к ней. Это она знала наверняка, потому что голос звучал ближе. Потом она почувствовала запах чая и тоста — и, чудо из чудес, запах был приятный. Будто он, и правда, мог спасти ее.
Он был прав, конечно, ей необходима какая-то пища, но это никаким образом не улучшало поразительно унизительную ситуацию. Она ведь не просто засунула руку ему в штаны. Она… она… о Боже. Она крепко зажмурилась и взмолилась, чтобы кто-нибудь сказал ей, что все было не так, что она на самом деле не взяла его в руку… не гладила его — представить себе более правдивую картинку она просто не решалась. О Господи, о чем, черт возьми, она думала?
Предполагалось, что вопрос был риторическим, но внезапно ее заработавшая память решила предоставить ответ. Она думала о теплоте его кожи, о поразительной татуировке, о гладких стилизованных перьях, кончиках, сворачивающихся на тыльных сторонах рук, о самих крыльях, ниспадающих по спине до самой поясницы, где они разделялись и загибались на бедра, доходя до самого паха. Она думала о том, сколько раз проводила пальцами по тем линиям… пробегала по ним языком… а потом они вдруг стали целоваться, его рот обжигал ее губы, а ее рука сама скользнула на запретную территорию.
Румянец усилился. Отчаяние тоже. Такая интимная близость с ним была сродни занятию любовью, а ей в последнюю очередь хотелось столкнуться даже с минимальной вероятностью влечения к нему. Прошло тринадцать лет, и за это время она не услышала от него ни слова. Случившееся было так ужасно, что Кэт решила: он, как и она, лишь хочет забыть об этом.
Но то была ложь. Она не хотела ничего забывать. Оторваться от него, потерять его было также больно, как и узнать о смерти Джонатана. Ей нужно было разделить свою скорбь с Хокинсом, ей нужно было найти в нем утешение — но его забрали. Даже будучи мальчиком, он стал ее любимым мужчиной.
— Катя? — Снова послышался его голос, на этот раз более настойчивый.
Ну, он больше не мальчик и, о Боже, да, ей нужно только собраться с силами и выбраться из этого изысканно декорированного лофта в центре города прежде, чем он арестует ее за сексуальное домогательство. Но она не могла заставить себя даже посмотреть ему в глаза.
— Ты не мог бы уйти… пожалуйста? — пробормотала она, не высовываясь из-под подушки. Например, уехать в Сибирь на пару дней, чтобы она могла трусливо уползти и молиться, чтобы больше никогда-никогда не встретить его.
Повисла длинная пауза, и она уже, было, решила, что он ушел, когда Хокинс наконец заговорил:
— Нет, не мог бы. — Судя по звуку, особого счастья это ему тоже не приносило, отчего она почувствовала себя еще более унизительно. — Нам сегодня нужно будет многое сделать, а мне необходима твоя помощь. Если мы сможем засунуть в тебя немного воды и еды, тебе станет лучше. Тост из цельной пшеницы.
О Боже. Он помнил, какие она любит тосты. Он святой, а она предательница. Но это не значит, что ей нужно быть и идиоткой вдобавок.
Она медленно вытянула руку к краю кровати.
— Тост, — пробормотала она.
— Сначала чай.
