Фанфары не прозвучали. Просто все было готово. В одно мгновение, лежавшее между одним вздохом и другим, двухмесячная работа подошла к концу — к счастью, как раз ко времени открытия галереи «Тусси» завтра вечером, менее чем через двадцать четыре часа.
Она должна была закончить эту картину еще несколько недель назад. Она всегда знала, что эта картина станет центром всей выставки, полотно, за которое зацепятся острые глаза критиков, полотно, которое, при наилучшем стечении обстоятельств, обеспечит ей триумф и славу, или, по меньшей мере, выставки в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке.
Но жизнь, любовь и сердечная боль расстроили ее планы одной жаркой июньской ночью, и ей потребовалось очень много времени, чтобы встать на ноги — с художественной точки зрения. Эмоционально она так и не пришла в себя.
Хаос — вот, что случилось с ней той ночью, Кид Хаос, и она едва начала пробираться через руины, которые он оставил после своего ухода. Это было просто смехотворно. Он вошел в ее жизнь незнакомцем, а восемь часов спустя ушел любовником. Только это должно было возбудить порыв самоанализа, но все остальное было намного хуже. Она не просто разделила постель с мужчиной, она влюбилась в него.
А он бросил ее. Взял и бросил. Ушел, даже не попрощавшись. Ее — непобедимую Никки МакКинни, которая была самой старой из ныне живущих девственниц Боулдера, штат Колорадо, пока Питер «Кид Хаос» Кронополус едва не убился вместе с ней, а потом перевернул землю с ног на голову и украл ее сердце.
— Проклятье, — едва слышно пробормотала она. Ну вот, опять она о нем думает — вредная привычка, которую она никак не может побороть. Каждая ее мысль обращалась к нему, а ведь она и понятия не имела, где он, чем он занимается и что заставило его уйти от нее. Единственная связь с ним существовала только благодаря ее новому зятю, Куину Йонгеру, который ссылался на какой-то чертов пакт о неразглашении, связанный с местом, где они оба работали. Даже ее сестра, Реган, не особо помогла, рассказав, что ОПО — суперзасекреченая часть какой-то государственной организации. Куин лишь обещал, что скажет ей, если с Кидом что-то случится, но Никки могла думать только о вещах, звучавших куда более угрожающе. Меньше всего она хотела бы узнать, что Кид ранен… или убит.
Это было безумием. Она сошла с ума. Сьюзи Тусси предложила ей самую грандиозную возможность за всю ее жизнь, а продав галерею Кате Деккер, подняла эту возможность на новый высочайший уровень, а она почти упустила ее.
Катя Деккер. Бедствующие художники шептали ее имя как заклинание. Она была выдающейся женщиной, занявшей за последние несколько лет высокие позиции на арт-сцене Калифорнии, и, делая свою карьеру, она превратила нескольких никому не известных лос-анджелесских художников в восходящих звезд.
Никки хотела стать ее первым колорадским успехом. Она хотела, чтобы все увидели ее работы, чтобы все прожили жизнь этих полотен. Для нее картина, не представшая перед публикой, была выполнена лишь наполовину — стерильна. Чтобы принести плоды, полотно должно получить эмоциональный отклик зрителя — в этом была вся суть творчества, весь смысл сводился к созданной связи, связи не только с картиной, но и с другими людьми посредством картины.
Ей особенно хотелось создать такую связь через это полотно — «Пафос VII», но она почти позволила возможности ускользнуть, лелея сердечную боль и стыд. Двадцать один год девственности, и она выкидывает ее прочь за одну ночь. Как это ее характеризует?
Не особо хорошо, это она понимала, но было еще кое-что похуже — тоска. Она хотела Кида, его прикосновений, звука его голоса. Хотела с такой силой, какую не считала возможной. Она с невыносимой жаждой стремилась к этому незнакомцу, стремилась все время. Она хотела поцеловать его, хотела вдохнуть его запах, хотела быть с ним и справлялась с этими желаниями своим собственным извращенным способом — что почти разрушило будущее шоу.
Неохотно, но понимая неизбежность этого, она посмотрела на дальнюю стену своей мастерской — стену Хаоса, Кида Хаоса. Она фотографировала его той ночью, во время съемок Трэвиса для «Пафоса VII». Он не подозревал о том, что она это делала, поэтому все снимки были совершенно искренними. Она ловила его в процессе работы: с настроенным светом, громыхающей музыкой, рядом жужжащих и щелкающих камер и Трэвисом, умирающим над пропастью, которую она создала — и поймала его как раз в тот момент, когда он смотрел прямо на нее через объектив ее Никона.
Снимок ошеломлял — особенно растянутый на холсте в четыре на шесть футов и доведенный до совершенства талантом, заложенным в кончиках ее пальцев. Дюжина разрисованных фотографий висела на стене, была расставлена по студии, вместе с другими увеличенными снимками, которые она успела сделать в ту ночь. Все они подходили для шоу, но она решила не выставлять их. Пока нет. Сейчас он принадлежал ей. Пусть только на полотне и бумаге.
