Безумно холодный полностью

Ну, ему придется расширить свои компетенции до утра или ад вырвется наружу — а он окажется в самом его центре.

Теперь о насущном: куда, черт возьми, подевалась Никки МакКинни и какого черта кто-то дымил в галерее?

КИД разорвал поцелуй и взглянул на Никки, все еще не веря в то, что она только что сделала. Боже, она сняла платье, просто стащила его через голову и совершенно потрясла Кида — это было идеально. Ему нужны были потрясения.

Он обнял ее, скользнул руками к груди, приподнял ее. Господи, она была такой нежной, наверное, нежней всего, к чему он когда-либо прикасался.

Она потянулась и прижалась губами к его шее, оставляя на его коже дорожку из поцелуев. Он тяжело вздохнул, надеясь, что сможет выдержать. Он безумно хотел заняться с ней любовью, но, черт голова его явно была не на месте.

Он зажмурился, словно это могло потушить жужжание паники где-то в закоулках его сознания. Но ничего не вышло.

Кончай, сказал он сам себе — и правда, о чем это парень должен думать, когда в его объятьях самая шикарная девушка на свете, да еще и почти голая?

Его руки начал дрожать, и он задался вопросом, что хуже: убрать их и больше не держаться за нее или оставить и позволить ей увидеть, что его трясет как осиновый лист на ветру?

Она должна была уже и сама заметить это, но Никки лишь скользнула руками к переду его джинсов и начала расстегивать пряжку ремня — это помогло, привлекло его внимание.

Бог свидетель, если бы кто-нибудь спросил его: можно ли одновременно испытывать мучительное возбуждение и приступ паники (впрочем, он не шибко хорошо представлял себе, что такое «приступ паники» — слышал как-то раз от одного военного товарища), он бы ответил, что это просто физически невозможно. Зато теперь он прочувствовал это на собственной шкуре, и понял, как это ужасно; он узнал, что такое «приступ паники» этим вечером, когда пришел к отцу.

Он просто не мог вымолвить ни слова, не мог видеть своего отца полностью сломленным.

Но он мог выдержать это — ее, снимающую его штаны. О да, это он мог прекрасно выдержать. Она покончила с молнией и скользнула руками по его обнаженным ягодицам, спуская джинсы и трусы чуть ниже.

Потом она стянула их еще немного ниже, и они соскользнули по его ногам, упав лужицей вокруг ботинок. В Колумбии он сильно похудел, стал по-настоящему костлявым, но понадеялся, что она этого не заметит.

Он надеялся, что она заметит другое — что он мгновенно стал твердым как скала. Это было здорово, действительно здорово. Здорово было ощущать ее руки повсюду, ладони, задирающие футболку, потирающие его грудь, массирующие плечи, ласкающие торс и возвращающиеся к ягодицам, сжимающие их так, словно она старалась показать серьезность своих намерений — да, это были прекрасные ощущения.

Невыразимо прекрасные.

Он качнулся, скользя по ее мягкой, сатиновой коже, и, о чудо из чудес, почувствовал, как паника ослабла. Она так сильно была ему нужна.

Она начала стаскивать пиджак с его плеч, и, прежде, чем он окончательно оказался на полу, Кид потянулся к карману и вытащил полную горсть презервативов, которую захватил, покидая Стил Стрит. Когда пиджак приземлился на пол, а он выскользнул из сапог, она наконец заметила, что он держал в руке.

Его взгляд проследовал от собственного кулака к ее глазам, и внезапный прилив румянца залил его щеки. Такая куча презервативов должна была выглядеть либо чрезвычайно глупо, либо слишком самонадеянно.

— Эмм… ну и сколько у тебя этих штуковин, ковбой? — спросила она. Легкая улыбка заиграла у нее на губах, ее брови изогнулись, а голова чуть склонилась вбок.

Да, он был настоящим ковбоем, отчаявшимся, похотливым ковбоем.

Он взглянул на свой кулак и с удивлением обнаружил, что сам пытается подавить ухмылку.

— Восемь, — ответил но наугад. Окей, это действительно было тупо, но еще глупее было то, что в кармане оставался полон презервативов.

— Восемь, — повторила она, раскрывая его кулак и осторожно доставая оттуда пакетики. Она соорудила небольшую кучку из них на своем платье. — Сомневаюсь, что для начала нам потребуются все восемь. — Короткая улыбка мелькнула на ее губах, когда она провела своим миниатюрным пальчиком по всей длине его плоти.

В кладовке и без того было жарко, но после ее прикосновения градус сильно повысился.

Вероятно, всех восьми не нужно будет и чтобы закончить, мысленно согласился он, чувствуя себя таким дураком и таким адски возбужденным. И ему определенно стало намного лучше. На ней оставалось лишь белое кружевное белье, да сексапильные серебряно-пурпурные сапожки на острых каблуках — и каким-то образом это действовало на него даже сильнее, чем столь желанная нагота. Он вдруг подумал, что она, вероятно, и сама поняла это, что она сделала это намеренно, и осознание этого лишь сильнее постегивало его.