Долгие минуты перетекали одна в другую, не спеша продолжая день до тех пор, пока она не перестала существовать вне его. Его жар стал ее, проникая в каждую пору. Его вкус стал ее. Она двигалась, и он двигался вместе с ней, превращая их в одно целое, пока не обхватил ее бедра одной рукой, подтягивая ее ближе к себе. Тогда все остановилось, только вторая его рука медленно скользила вверх по ее телу, между грудей, пока не остановилась у основания ее шеи. Его горячая ладонь вжала ее в кровать. Как клеймо, как подчинение. Это было доминирование в самом первобытном смысле слова, и оно требовало подчинения. Он не сводил с нее глаз, темных и блестящих. Волосы свисали по обе стороны его лица. Он прижал ее еще теснее.
О, Боже… О, Боже… Боже… Он толкнулся вглубь нее, и жар прокатился по ее телу. Над верхней губой и на лбу выступил пот. О, Боже. Он толкнулся сильнее, и дрожь родилась в самой глубине ее тела. Он почувствовал это, она видела по его потемневшему взгляду. Свирепая улыбка скривила его губы, а потом его глаза закрылись и голова откинулась назад. Он насадил ее на себя, толкнулся внутрь, зубы его обнажились, глухой стон родился в глубине груди, бросая ее в жар, сводя с ума. Она хотела его. Она хотела всего этого, хотела отчаянно. Ее ноги плотнее обхватили его бедра, а за стоном, раздавшимся в ее ушах, последовали первые пульсирующие выплески его освобождения. Она чувствовала его член внутри себя, горячий и твердый. Расплавленный жар наполнял ее изнутри, а когда она снова толкнулся внутрь, она присоединилась к нему, утопая в экстазе, погружаясь в удовольствие, столь глубокое, что она чувствовала его мозгом костей, сердцевиной души. Она была переполнена им, стала его частью.
Она снова проснулась час спустя, на этот раз полностью отдавая себе отчет о ситуации, в которой оказалась. Она была влюблена. Влюблена в того же мужчину, в которого была влюблена всегда — да поможем ей Бог.
Он уснул рядом с ней, и она не хотела его будить. Она даже не прикасалась к нему — только смотрела.
Она пожирала его глазами — такой он был красивый. Дождь прекратился, и солнце сияло в огромных окнах, нагревая лофт. Он столкнул с себя все простыни, полностью открывшись ее взгляду.
Она помнила, как раздевала его в самый первый раз. Руки дрожали. Они целовались на кушетке в номере Браун Пэлэс — так заканчивался почти каждый вечер с тех пор, как он спас ее. Он даже несколько раз ее насмешил, а дважды почти остановил ей сердце: один раз, когда приспустил лямку одного из ее сарафанов и прикоснулся ртом к вершинке груди, а второй раз, когда скользнул рукой под подол и почти сделал то, что точно сделал вчера ночью — почти.
Он был очень осторожным, очень медленным во всем, а когда он перестал целовать ее, перестал прикасаться к ней, а просто обнимал, она почувствовала пустоту. Ей было недостаточно, недостаточно его.
Она пробежала ладонями по его рукам, следуя темным линиям чернил, тянувшихся по его коже, пытаясь придумать, как сказать ему, что хочет большего.
— Где ты сделал ее? — спросила она, вместо задуманного, скользя пальцем по одному из изгибов татуировки.
— В одном местечке к югу отсюда, — ответил он, слегка поколебавшись. Потом добавил: — Хочешь увидеть ее целиком?
Вопрос был простым, но каким-то образом, она поняла, что его татуировка приведет к самому потрясающему приключению в ее жизни.
И она не ошиблась. К тому времени, как они окончательно расправились с его футболкой, она оказалась на неизвестной ей территории. Она знала, что он в хорошей форме, но даже не подозревала насколько, пока не увидела его полуобнаженным.
— Это… крылья, — сказала она, с удивлением осознав увиденное. Темные линии, извивавшиеся по его предплечьям не давали полной картины. Со спины с разведенными руками линии превращались в перья, не всюду идеально аккуратные. Какие-то загибались на концах, какие-то располагались дугообразно, словно по ним дул ветер, буквально смазывая их черты.
Осенью она должна была ехать в Калифорнию, изучать изобразительное искусство, о котором многое знала, в том числе имела представление и о боди-арте — а его татуировка была выполнена просто потрясающе. Работы была очень точной, почти реалистичной, но замысел был очевиден — то была пара крыльев. Она даже могла точно сказать, с какой стороны на его тело дул ветер — слева направо.
— Это потрясающе, — сказала она, садясь рядом с ним на кушетку и беря его за руку. Она снова подняла его руку, вытянула, внезапно позабыв, что он наполовину обнажен. Она видела лишь, как он прекрасен, искусно сделанное тело, под искусно сделанной татуировкой, крылья, воспевающие скульптуру мускулов под кожей. Он бы мускулист, гладок и хорошо очерчен.
Она скользнула руками по его телу, по рукам, по плечам, потом вниз по сильным и гладким мускулам его спины — пока не достигла внезапно объявившейся преграды из пояса его брюк.
— Ой, — вырвалось у нее. Она едва не начала стягивать брюки, что увидеть продолжение татуировки. — Там есть еще. — Поразительно, но, казалось, нижнего белья на нем не было. Она не знала, что об этом и думать.
