— Райленд! Mio figlio!
— Конечно. — Кто, черт возьми, знает? — Вы с Марти развлекаетесь в Большом Яблоке?
— Да. Я только что вернулась с бродвейского шоу. Сейчас Марти пошел играть в гольф со старыми друзьями по колледжу, а я пеку торт с Гравити. — Она облизала большой палец, чтобы стереть остатки помады с моих щек.
— Дядя Райренд! — высокий голос Гравити разнесся по всей квартире. Маленький человечек спрыгнул с кухонного табурета, на котором стоял, и вскарабкался по моей ноге, словно я был деревом. Я корчился, пока ее маленькие пальчики копались в моей талии, прессе и торсе. Ей удалось добраться до моей талии, прежде чем я подхватил ее и подбросил в воздух, пока она не ударилась о потолок. С каждым броском ее хихиканье становилось все более визгливым и восторженным.
— Я же говорил тебе, — сказал я.
Бросок.
— Дядя Райленд.
Бросок.
— Боится щекотки.
Бросок.
— Ре... — Я вспомнил, что Зета здесь. — Человек.
Бросок..
Когда я положил ее на землю, Гравити обняла мою ногу и уставилась на меня своими огромными темно-синими глазами, ее нижняя губа скривилась, чтобы не заплакать.
— Что происходит? — Я взъерошил ее волосы.
Где, черт возьми, была Дилан? Почему она не выходит? Должно быть, она услышала, как я вошел.
— Дядя Райренд, я получила бо-бо при разделке сахарного теста. — Она протянула ко мне руку.
— Давай посмотрим. — Я опустился на одно колено и осмотрел ее руку. Она меня обманывала. Ее пухлое предплечье было девственно чистым, без единой царапины.
Зета хихикнула над головой Гравити.
— Где именно? — Я сжал ее маленькое запястье, поворачивая его из стороны в сторону.
— Вот здесь. — Пухлый пальчик указал на крошечную отметину красоты.
— Понятно. — Я серьезно кивнул. — Выглядит довольно плохо.
— Больно. — Снова надулась.
— Честно говоря, я не знаю, выкарабкаешься ли ты.
За это Зета шлепнула меня кухонным полотенцем по шее. Я подавил смех.
— Сходи за пластырем. Мы тебя вылечим.
Гравити кивнула и убежала в свою комнату.
Я встал и увидел, что Зета широко улыбается мне. Я поднял руку.
— Поверь, я ненавижу каждую минуту.
— Mio caro, ты растешь. Когда-нибудь ты станешь отличным отцом.
— Твоя дочь идет или как? Мы опоздаем на встречу внизу. — Я проигнорировал ее замечание. Я полагал, что Зета не знает о наших фиктивных отношениях, так что не было смысла объяснять, что мое существование в жизни Гравити будет временным.
— О да. Она прыгнула в душ. Она должна выйти с минуты на минуту.
— Можешь пойти и сказать ей, чтобы она поторопилась?
— Нет. И ты тоже не можешь. Она леди. Ей нужно время, чтобы подготовиться перед выходом.
Я провел языком по внутренней стороне щеки. Гравити вернулась, сжимая в руках маленькую баночку с пластырем и коробку с маркерами. Я опустился на одно колено, выхватывая и то, и другое.
— Где это?
Ребенок указал на след от косметики на совершенно другой руке. Я оценил, насколько она была предана лжи. Адвокат на подходе.
— Вот.
Я открыл банку и взял пластырь. Я расправил его на неповрежденном месте и разгладил по коже.
— Рисунок?
— Жираф, поедающий пончик.
— Бред, но я разрешаю. — Я взял маркеры и начал рисовать на ее пластыре.
Все началось с того, что однажды Гравити порезалась бумагой, когда я сидел с ней. Она настояла на том, чтобы я приклеил пластырь, но когда понял, что у них закончились разноцветные тематические пластыри, она разбушевалась. В результате я прочитал ей лекцию TED Talk о разложении нравственного общества через потребительство и розовый налог, а потом пришел к выводу, что в любом случае лучше купить обычные пластыри и просто нарисовать на них то, что хочешь. С тех пор мы латали ее совершенно безупречное тело. Я сомневался, что Микеланджело когда-нибудь был так занят, как я в эти дни.
— Готово. — Я опустил коричневый, желтый и розовый маркеры обратно в коробку. — Ты как новенькая.
— Спасибо. Я обниму тебя. — Гравити обняла меня.
Что это было с семьей Касабланкас, которая была очень ласковой? И почему Дилан не может прикоснуться ко мне? Она была единственной, чьи руки я хотел видеть на себе.
Я неловко похлопал Гравити по спине. Я все еще был не в восторге от того, что подружился с малышом.
— Это ты... нарисовал смайлики на ее пластыре? — Голос, доносящийся из коридора, заставил меня вскинуть голову.
Черт. Это было зрелище, достойное быть нарисованным в Сикстинской капелле.
Дилан, вся накрашенная, в коричнево-белом летнем платье в горошек с глубоким разрезом, открывающим вид на ее длинные стройные ноги. Она уложила волосы крупными пушистыми волнами и нанесла блеск на скулы, а на губы и внутренние уголки глаз нанесла блеск, от которого они выглядели как роса.
— Это жираф и пончик, — подтвердил я. — Я не позволю, чтобы мою работу бездумно унижал дилетант.
— Я не знала, что мы... заказывали твою работу. — Дилан проглотила смех.
