Макс стиснул мои пальцы своими, вроде бы не больно, но чувствовалось — очень крепко, сразу не вырвешься. Боковым зрением я увидел удивленную физиономию Деги, который только что вернулся на кухню.
— В глаза мне смотри! — громче и жестче выговорил Макс.
И я уставился в его глаза, которые теперь почему-то вовсе не казались мне добрыми и светлыми. Они вдруг потемнели, эти глаза. И они… стали увеличиваться, сливаясь в одно целое, в один небывало большой продолговатый глаз.
Понимая все происходящее как оптическую иллюзию, я попытался моргнуть, но не смог. Пальцы мои закололи горячие иглы. Повисла оглушающая тишина, моментально отсекшая меня от окружающего мира.
И тут громадный темный глаз — единственное, что я видел перед собой, — конвульсивно дернулся, распахиваясь, словно пасть. И поглотил меня.
Всего мгновение я был в полной темноте, потому и испугаться по-настоящему не успел. Потом передо мной, будто на телевизионном экране, возник домишко с покосившейся крышей, отгороженный от узкой окраинной улочки некрашеным щербатым забором. Под забором лежало, мирно положив сомкнутые пасти на лапы, с десяток косматых бродячих собак. Сытые, бестревожные, кто их тут тронет?.. На крыше сонно шебаршилось множество самых разных птиц: ворон, голубей, воробьев… Они то взлетали, чтобы невысоко покружиться, то снова садились, нахохлившись, то бродили по расколотому позеленевшему шиферу крыши, толкаясь оперенными боками, выискивая себе свободное место… совершенно не боясь какого-нибудь случайного малолетнего охотника с рогаткой и не видя друг в друге хищников и жертв.
Эта картинка стала меркнуть, а сквозь нее уже проступала другая — круглое монголоидное лицо, удивительно морщинистое, с редкими длинными торчащими волосками на скошенном подбородке и резко очерченных скулах, с глазками-щелочками, разглядеть что-то в которых не представлялось никакой возможности.
Я узнал и этот домик, и это лицо.
И тотчас наваждение смело с меня, как паутину. Я снова оказался в нашей кухоньке, ощутил себя сидящим на табурете. Руки я сложил на коленях. Пальцы и ладони, кстати, все еще покалывало…
— Ну? — спросил Макс.
— Леший, — выговорилось у меня само собой.
— Вот и славно. Налей-ка ему, Михал Иваныч, сейчас можно. Даже нужно…
Михал Иваныч… то есть папахен мой, придвинул ближе к себе мою кружку, плеснул туда коньяку.
— Только одну, — строго сказал он.
— А мне? — подал голос Дега, все так же стоявший в дверном проеме и, судя по выражению лица, страсть как желающий узнать, что же здесь происходит.
— Перетопчешься.
Я выпил, поморщившись и вздрогнув, — сделал вид, что в первый раз. Папахен сделал вид, что поверил.
— Можно было и предупредить, что твой друг — шептун, — сказал я.
Папахен рассмеялся, как смеются удавшемуся сюрпризу.
— Шепту-у-ун! — восхищенно протянул Дега. — Брахман! Правда, что ли?!
— Ну? — настойчиво повторил Макс.
— Что «ну»?.. — После коньяка мне захотелось покурить, но в присутствии папахена я курить никогда не осмеливался, хотя тот прекрасно был осведомлен об этой моей привычке, сигареты свои не прятал и — даже уезжая в очередной рейс — оставлял пачку-другую на обычном месте. — Что «ну»? Значит, Лешего Агалаем кличут? Вот не знал…
— Да не тяни ты! — поторопил меня папахен. — Человеку же для дела!
— Леший, — принялся рассказывать я. — Он шептун тоже, как и вы. Или брахман, или лобстер, как вас там еще называют. Живет у нас в Гагаринке, на отшибе, где частный сектор. С животными может разговаривать. Ну, то есть не то чтобы разговаривать, просто они его слушаются, и дикие, и домашние. И он их понимает. Лечит он их. И людей лечит. Ну и другие вещи делает: привороты-отвороты, заговоры, проклятия-заклятия всякие снимает. И наложить тоже может. В общем, как и все шептуны, ничего необыкновенного. У нас все Лешего знают. И не только у нас. К нему со всего Заволжска приходят со своими болячками и проблемами. Само собой, Чипа с ватагой чужаков к Лешему не просто так пускает. Не за бесплатно. Со своих, гагаринцев, ничего не берет, конечно. Ну и сам Леший всегда сыт, ни в чем нужды не знает. Копы его тоже не трогают. Они и сами к нему на огонек заглядывают по кое-каким надобностям…
— Словом, не обижаете вы своего Лешего? — поинтересовался Макс. Все время, пока я рассказывал, он не сводил с меня глаз — не только потому, что внимательно слушал, но еще и по причине того, что, как мне показалось, чего-то такое непонятное пытался во мне рассмотреть.
— Кто ж его обидит? — вклинился в разговор Дега, усаживаясь на свой табурет. — Кто его обидит, тому Чипа в башке дырок наделает больше, чем в дуршлаге. Да и не только Чипа. У наших старшаков ведь и свои старшаки имеются, — важно сообщил он всем известную истину таким тоном, будто какую-то великую тайну раскрывал. — Очень серьезные люди эти старшаки старшаков. Так вот, те серьезные старшаки сами к Лешему нередко обращаются. Потому неподалеку от жилища Лешего всегда трутся шестерки Чипины. Стерегут. На всякий случай.
— Это правильно, что стерегут, — одобрил Макс, — нас, ЛОПСов, не так уж и много осталось, нас беречь надо…
